Картезианские медитации в маршрутке 17

Картезианские медитации в маршрутке №17

Было утро. Не то чтобы особенное утро — просто утро, каких бывает много, хотя если вдуматься, то каждое утро есть событие абсолютно уникальное, потому что сознание, встречающее это утро, само является каждый раз заново, и вопрос о том, то же ли это сознание, что вчера, — вопрос отнюдь не праздный.
Но не будем забегать вперёд.
Григорий Семёнович Пуговкин ехал на работу в маршрутке номер семнадцать. Он работал бухгалтером в средней руки строительной фирме и никогда прежде не думал о природе сознания — по крайней мере, не думал об этом намеренно, хотя, как выяснилось впоследствии, именно ненамеренное мышление и представляет наибольший интерес.
В маршрутке пахло мандаринами и чьими-то сапогами.
Напротив Григория Семёновича сидел человек с портфелем и отрешённым взглядом человека, который только что понял что-то важное или, напротив, окончательно перестал что-либо понимать — разница, надо сказать, почти неуловимая.
— Простите, — сказал вдруг этот человек, глядя куда-то сквозь Григория Семёновича, — вы не задумывались о том, что акт мышления и есть единственное неопровержимое свидетельство нашего существования?
Григорий Семёнович задумался. Маршрутка тряслась на выбоине.
— В смысле? — осторожно спросил он.
— В прямом, — сказал человек с портфелем. — Декарт, понимаете ли, нашёл единственную точку опоры — cogito. Я мыслю, следовательно, существую. Но Мамардашвили пошёл дальше. Он сказал: мышление не есть процесс, который происходит в нас. Мышление — это то, что нас производит. Каждый раз заново. Вы понимаете?
— Ну... примерно, — соврал Григорий Семёнович.
Человека звали Аркадий Борисович, и он был доцентом кафедры философии, что объясняло многое, но не всё.

Аркадий Борисович был предан Мамардашвили со страстью, которая в другом человеке могла бы найти более практическое применение — например, в садоводстве или шахматах. Но философия выбирает своих жертв без предупреждения, и Аркадий Борисович был выбран ещё в восемьдесят девятом году, когда случайно купил на развале магнитофонную кассету с записью лекций и прослушал её подряд четыре раза, не вставая с дивана.
С тех пор прошло тридцать лет.
За эти тридцать лет Аркадий Борисович развёлся дважды — обе жены ушли по причинам, которые сами они формулировали по-разному, но которые сводились к одному: невозможно жить с человеком, который в разгар семейного ужина вдруг произносит: «А ведь Мамардашвили совершенно точно заметил — мы не живём, мы лишь присутствуем на месте своей жизни», — и затем надолго замолкает с видом человека, которого только что осенило.
Первая жена, Наташа, была женщиной практической и терпела это семь лет.
Вторая жена, Люба, была женщиной интеллектуальной, думала, что справится, и не справилась за три года.
Сейчас Аркадий Борисович жил один, что, по его собственному убеждению, создавало наилучшие условия для мышления. Соседи, правда, были другого мнения, поскольку иногда по ночам слышали, как он ходит по квартире и что-то бормочет, но это уже их проблема — или, если угодно, их экзистенциальная ситуация.

— Понимаете, — продолжал Аркадий Борисович, пока маршрутка ползла в пробке мимо торгового центра «Магнит Удачи», — вся проблема сознания в том, что мы принимаем его за нечто данное. За фон. За стекло, через которое смотрим на мир. Но Мамардашвили говорил: сознание — это не стекло. Это усилие. Понимаете? Усилие. Оно не дано нам от рождения, оно не гарантировано. Его нужно каждый раз совершать заново.
— Как зарядку? — спросил Григорий Семёнович.
Аркадий Борисович посмотрел на него с выражением человека, которого одновременно разочаровали и восхитили.
— Знаете, — сказал он медленно, — это, пожалуй, лучшая метафора, которую я слышал за последние годы. Да. Как зарядку. Которую большинство людей не делают.
Григорий Семёнович скромно промолчал. Он сам не делал зарядку с девяносто восьмого года.

На кафедре Аркадия Борисовича любили — в том специфическом смысле, в каком любят человека, который делает жизнь вокруг немного абсурднее и тем самым интереснее.
Коллеги — специалисты по логике, этике, истории философии и одному совершенно непонятному направлению под названием «прикладная аксиология» — относились к его мамардашвилианству с добродушной иронией.
— Аркаша снова, — говорила Вера Николаевна, специалист по Канту, заслышав из-за стены его голос, разбирающий со студентами природу феноменологического опыта.
— Аркаша всегда, — отвечал Дмитрий Олегович, специалист по античности, и возвращался к своим грекам, которые были мертвы уже достаточно давно, чтобы не спорить.
Студенты реагировали по-разному. Одни приходили на лекции Аркадия Борисовича и уходили с выражением людей, у которых что-то сдвинулось, — что именно, они не могли объяснить, но чувствовали отчётливо. Другие приходили и засыпали, что тоже, если вдуматься, является определённым экзистенциальным высказыванием.
Сам Аркадий Борисович считал, что лекция удалась, если хотя бы один студент из двадцати пяти начинал смотреть в окно с нужным выражением лица. Не просто смотреть — а думать глядя, что принципиально разные вещи.
— Мамардашвили говорил, — объяснял он студентам, — что философия занимается не тем, чего нет, а тем, что слишком есть. Тем, что настолько очевидно, что мы перестали это замечать. Вот, например, — он обводил аудиторию взглядом, — вы сейчас сидите. Вы уверены, что сидите?
— Да, — осторожно отвечал кто-нибудь из первого ряда.
— А что значит быть уверенным? — немедленно спрашивал Аркадий Борисович. — Откуда берётся эта уверенность? Это ощущение? Навык? Или это что-то, что вы решаете — прямо сейчас, в эту секунду?
Пауза.
— Я просто сижу, — говорил студент.
— Вот именно! — радовался Аркадий Борисович так, словно ему только что сообщили нечто выдающееся. — Просто сидите! А просто — это и есть самое сложное!

Маршрутка, между тем, добралась до нужной остановки.
— Мне здесь, — сказал Григорий Семёнович, поднимаясь.
— Подождите, — сказал Аркадий Борисович. — Я не договорил.
— Я договорю сам с собой, — пообещал Григорий Семёнович.
И вышел.
Аркадий Борисович смотрел ему вслед в маленькое грязноватое окошко маршрутки. На лице его было выражение человека, который только что стал свидетелем чего-то важного, хотя и не может пока сформулировать — чего именно.
Я договорю сам с собой.
Господи. Вот оно.
Вот именно то, о чём говорил Мамардашвили. Внутренний монолог как форма существования. Диалог с собой как единственный способ не утратить себя в потоке повседневности. Этот бухгалтер — этот совершенно случайный бухгалтер в синей куртке — только что, сам того не зная, произнёс нечто, что...
— Молодой человек, вы едете или выходите? — спросила пожилая женщина, которой нужно было сесть.
Аркадий Борисович ехал.

На кафедре он первым делом записал: «Я договорю сам с собой» — и подчеркнул дважды.
Потом выпил чай.
Потом прочитал лекцию о том, что сознание есть не субстанция, а событие, и что большинство людей проживают жизнь, так ни разу по-настоящему и не случившись — что само по себе является одновременно трагедией и, как ни парадоксально, определённой формой свободы.
Студенты слушали. Один смотрел в окно с нужным выражением лица.
Аркадий Борисович был доволен.

Григорий Семёнович, придя на работу, сел за ведомости и несколько минут смотрел в экран компьютера, не начиная работать.
Потом поймал себя на этом.
Потом подумал: а что, собственно, значит «поймать себя»? Кто кого ловит?
Потом испугался этой мысли и открыл Excel.
Но уже что-то, как говорится, сдвинулось.

Мамардашвили как-то сказал — или, точнее, произнёс в той медленной, чуть задыхающейся манере, которая была его фирменным знаком, — что философия не даёт ответов. Она даёт нечто другое: умение оставаться с вопросом. Не решать его. Не убегать от него. Не заменять его более удобным вопросом. А именно — оставаться.
Что, конечно, крайне неудобно с практической точки зрения.
Но философия никогда и не обещала быть удобной.
Она обещала быть честной.
И это, как известно, совсем другая история.

Маршрутка номер семнадцать ехала дальше.
В ней пахло мандаринами.
И этого было достаточно — если, конечно, знать, как правильно это заметить.