Полёт над гнездом кукушки 2

         И когда я, испив этой горькой чаши,
Прошептал, что почуял запах
 моря,
Она лишь перекрестилась с Видом глубочайшего Прискорбия,
 Сжимая в кармане Баллончик с "Морским
бризом",
Коим потчуют обычно места не столь
 Отдаленные, и подумала:
 Слава Богу, началось...
            (неизвестный автор)
 
       Глава 1. Искусство укладывать чемоданы до того, как объявлена война.
   
   Если бы в наших краях давали медали за предусмотрительность, моя бывшая жёнушка получила бы золотую с бриллиантами.
 
 Знаете, есть люди, которые чуют дождь за неделю
до первой тучи.
 Но она пошла дальше:
Она умудрилась собрать мой походный рюкзак - с тапочками, зубной пастой и свежим полотенцем - в тот самый момент, когда я был трезв как судья в понедельник утром.

 Это было чертовски милое зрелище. Она порхала вокруг меня с вилочкой, на которой дрожал кусочек рыбы, и пела голосом сирены:
- Да ладно тебе, Игорь, всего одну рюмочку!
От одной-то ничего не будет, чего ты как маленький?

 Я-то знал, что за этой рюмочкой тянется хвост длиной в неделю беспросветного тумана.
  Я упирался как мул на переправе. Но разве можно устоять перед женщиной, которая уже купила на деньги твоей матушки восемь бутылок отличного топлива по 0,7? Мама, добрая  душа и школьный учитель, верила, что это "лекарство". А "сиделка"  знала: это билет в один конец.

 И вот я сдался. Первая рюмка пошла в дело. А в углу, за дверью, уже стоял мой рюкзак. Он стоял там, набитый вещами первой необходимости, и как будто подмигивал мне: "Не торопись, парень, я уже знаю, где мы будем ночевать в субботу" .

 Когда в рюмке вдруг отчетливо пахнуло "морским бризом" , я подумал: "Ого, до чего дошел прогресс! Похоже, я открыл океан прямо в собственной гостиной" . Я сказал ей об этом, а она лишь хмыкнула, пряча за спиной баллончик освежителя для туалета:
- Ну, старина, ты совсем плох. Тебе уже море в водке мерещится. Пора тебе в санаторий.

 И я поехал. Вместе с рюкзаком, который был собран раньше, чем я успел сказать  "аминь". Там, в этом заведении, я и встретил "Индейца" .

 Огромного парня, которого прикрутили к койке так крепко, будто боялись, что он спросонья унесёт всё здание вместе с фундаментом...
 А теперь дорогой читатель я отступаю назад, совсем немного.

глава 1.7. Юридическая консультация через закрытую дверь

- Слушай, друг,  доверительно сказал участковый, прислонившись лбом к моей двери, если ты хочешь пить и не попасть к нам, пей где угодно, только не дома.

 Я аж поперхнулся.
В моей голове, воспитанной на уважении к частной собственности, это не укладывалось:
- Как это - не дома? В общественных местах же нельзя! Штраф, позор, "санаторий"!

 - Совершенно верно,  вздохнул страж порядка,  в общественном месте пить нельзя. Но дома - еще опаснее. В парке мы бы тебя замучились искать, а тут мы приехали по точному адресу.
На тебя лежит заявление. И если ты не откроешь, мы вынесем эту дверь к чертовой бабушке. Не веришь - проверь в интернете!

 И что вы думаете? Я проверил. Пальцы плохо слушались кнопок, но интернет подтвердил: Если есть заявление и "угроза жизни", крепость превращается в картонную коробку.

 Я понял: партия проиграна. Но сдаваться без условий - не в моих правилах.
-Ладно, крикнул я,  открою! Но с одним условием: пока не похмелюсь, с места не сдвинусь!

 Они согласились. Мама (сердобольный учитель) и "благодетельница"  принесли бутылку. Оставили мне одну рюмку, бутылку и... вышли.
Оставили волка в овечьей шкуре наедине с полным графином.
Я не стал мелочиться.
Рюмка — раз! Рюмка — два! Рюмка — три!
Душа потребовала реванша за всё это предательство.

 Но организм, уже отравленный "морским бризом"  и палёнкой, выдал протест.
Я вышел на крыльцо и выдал всё накопленное обратно - прямо к ногам закона.
Участковый посмотрел на эти "осадки"  и задумчиво произнес:
- Так не должно быть... Странно, странно. Очень странно.

      Глава 2. Пробуждение гиганта и тень Бромдена

 Как я попал в машину и сколько мы ехали - стёрлось из памяти, как шлак после хорошей сварки. Помню только, что мир вокруг вращался, как карусель, запущенная пьяным механиком.

 Проснулся я оттого, что почувствовал себя... гусеницей.
Руки и ноги были стянуты казенными ремнями так крепко, будто я был не простым сварщиком из деревни, а по меньшей мере Ганнибалом Лектером. Я попытался дернуться  бесполезно. Система приняла меня в свои "мягкие" объятия.

 В палате было темно и пахло... ну, вы сами знаете, чем пахнет в таких "санаториях"  смесью хлорки, страха и чьей-то недавней беды. И тут я услышал сопение. Тяжелое, мощное, ритмичное, как работа парового двигателя на Миссисипи.(из Тома Сойера у Марка Твена)

 Я повернул голову насколько позволили ремни. Рядом, на соседней койке, лежал  "Индеец"- из кинофильма "Пролетая над гнездом кукушки"

 Нет, серьезно. Я, конечно, читал Кинзи и видел фильм, но чтобы встретить Бромдена в нашей приграничной наркологии? Хотя, судя по внешности, это был скорее азербайджанец, но масштаб! Масштаб был поистине былинным. Его бицепс, мирно покоящийся на казенной простыне, был размером с мою ляжку. А голова... голова была как две моих, не меньше.

 Я лежал, привязанный к кровати, смотрел на этого спящего гиганта и думал: "Ничего себе санаторий! Если они таких исполинов боятся и привязывают, то что же они со мной, простым смертным, сделают?" . И в этот момент тень "Полёта над гнездом кукушки"  накрыла меня окончательно. Я понял: я дома. В том самом доме, который мы с вами, дорогие читатели, теперь будем изучать вместе.
      
       глава 3:
Когда я стал иметь возможность передвигаться по клинике; - я обошел всех. Я заглядывал в мужские палаты, я умудрялся перекинуться парой слов с женщинами ,  я искал того самого . Того, кто кивнет, узнав в моем вопросе пароль.
- Видел "Полёт над гнездом кукушки" ? - спрашивал я, как заговорщик.

 И ничего. Пустота. Тишина. На всю огромную наркологию, на все эти коридоры, пропахшие безнадегой, нашелся только один человек. Один-единственный мужик, у которого в глазах вспыхнул огонек узнавания. Мы посмотрели друг на друга, как два уцелевших после кораблекрушения.

 Все остальные... они не просто не видели фильма. Они не видели реальности. Они послушно открывали рты, принимали эти таблетки и медленно превращались в тени. Им было не до Макмерфи и не до Индейца Бромдена. Их мир сузился до размеров шприца в руке медсестры и ожидания крика медбрата: " обед, обед."

 И вот тут мне стало по-настоящему страшно. 
От того, что если ты единственный, кто понимает, где находится, то тебя очень легко объявить самым сумасшедшим. Один в поле не воин, если поле - это палата номер шесть.
Если бы не тот один-единственный человек, я бы, наверное, сам начал сомневаться: а не чудится ли мне вся  эта Миссисипи?

 Ну, так вернёмся теперь к привязанному мне и моему другу "индейцу" , который открыл глаза и попросил попить у проходящих мимо
"медработников. " 
 - Не положено (отвечали они "индейцу" )
и обходили за 3 м его на всякий случай.
Впрочем нашёлся смельчак-санитар, который проверил ремни и убедившись что индеец привязан крепко - влепил ему затрещину, сказав при этом: "Терпи алкаш, нельзя тебе воду"
А я тогда подумал - если "индеец" видел лицо санитара то санитар теперь покойник однозначно.
   
    Глава четвёртая освобождение:

Мы лежали боком друг к другу. Расстояние - всего ничего, только руку протяни, если бы они были свободны. Я видел всё его огромное тело, каждую напряженную мышцу этого Азербайджанского исполина, а он видел моё. В этой наготе и беспомощности не было стыда  была только суровая оценка ситуации.

 - Братан,  прохрипел он, - дай воды попить. Сил нет.

 Я дернулся, ремни врезались в запястья:
- Да как я тебе дам? Ты посмотри на меня,  я сам привязан по рукам и ногам!

 "Индеец"  медленно перевел взгляд на мои конечности. Его глаза работали как сканер.
- Нет, братан... - выдохнул он.   Смотри внимательно. У тебя ноги не привязанные к шконке. Они просто лежат. Видишь?

 Я глянул вниз. И правда - то ли санитары поленились, то ли ремней на меня не хватило после того, как они упаковали такого гиганта. Ноги были свободны.

 - И что толку?  говорю я.  Руки-то мертвые.
- Толк есть,  великан смотрел мне прямо в глаза. - Если ноги не привязаны, ты можешь сложиться. Тело гнётся, понимаешь? Попробуй зубами достать до рук. Если бы тебе ноги притянули - ты бы и шеей не двинул. А так  ты можешь. Давай, братан, гнись!

 И я начал этот цирк. Он смотрел, как я извиваюсь, как букву Г из себя корчу. Это было больно, мышцы сводило, но его слова про "тело гнётся"  работали как инструкция. Я дотянулся. Вцепился зубами в этот проклятый брезент, чувствуя вкус чужого пота и пыли, и рвал, пока не услышал заветный щелчок...
   
 Я поил его, и вода тонкими струйками текла в его горло.(при этом я ему говорил: Я Игорь, я Игорь. А ты? а ты?)
. Он пил, как пьёт земля после долгой засухи.
- А я Акбар-отвечал мне великан, который как я и предполагал оказался не Индейцем, а Азербайджанцем. И тогда глядя на его ручищи, которые даже в ремнях казались смертоносными, я решил закрепить наш "пакт о ненападении".

 - Слушай меня, Акбар,  тихо, но очень чётко сказал я, наклонившись к самому его уху.  Когда тебя развяжут... а тебя развяжут, я знаю... и когда ты задумаешь бить того санитара, или вообще решишь разнести эту богадельню к чертям собачьим...
.
- Ты не забывай, пожалуйста, кто тебе воду принёс. Кто зубами ремни рвал, чтобы ты глоток сделал. Помни об этом, когда кулаки чесаться будут.

 Акбар замер. Глотание прекратилось. Он посмотрел на меня так, будто заглянул в самую душу. В этом взгляде не было ярости, там было тяжёлое, каменное обещание. Такие люди, как Валиев, могут забыть обиду (хотя вряд ли), но они никогда не забывают человека, который протянул им руку, или бутылку воды  в самую чёрную минуту.

 Я отошел от его койки, чувствуя, что теперь у меня есть самый мощный "бронежилет"  в этой больничке. Я был тем, кто напоил жаждущего великана. И Акбар это принял и запомнил...
    
                ЗАГОВОР ПОДОПЫТНЫХ

 Я лежал в темноте, слушая тяжелое сопение Акбара. Он просил развязать, а я молчал. В моей голове, как на перемотке, крутились кадры: вот я распускаю узлы, вот этот Азербайджанский Исполин вскакивает, и начинается ад.

 Я понимал: если я его выпущу, я выпущу смерть. Я видел, как он разметет санитаров, как полетят щепки от кроватей, как случайные больные попадут под раздачу. А потом... потом будет финал. Приедут люди в форме, которые не будут разбираться, кто прав, а кто виноват. Автоматная очередь в тесном коридоре - и всё. Либо могила, либо инвалидность и пожизненный срок за массовое убийство.

 Я смотрел на него и думал: "Братан, я тебе воду дал - это по-человечески. Но свободу я тебе сейчас дать не могу. Потому что эта свобода тебя же и погубит" .

 И я не развязал. Я лежал тихо, имитируя плен, и Акбар тоже затих. Мы оба остались в своих ремнях - один в настоящих, другой в воображаемых. Но в ту ночь это было единственное правильное решение
Я лежал на боку, глядя прямо в его огромные глаза, и чеканил слова. Мне нужно было, чтобы он не просто услышал, а понял.

 - Слушай меня, Акбар,  начал я.  Развязать тебя сейчас - это значит подписать тебе приговор. Не надо этого делать. Ты сейчас злой, ты начнешь их крушить. Пока они за тобой со шприцами бегать будут, ты и санитаров, и просто больных, кто под руку подвернется, в фарш превратишь. Пострадают вообще ни в чем не повинные люди. Это раз.

 Акбар молчал, сопел, но слушал.

 - А во-вторых,  продолжал я,  они же не дураки. Как только поймут, что своими силами тебя не скрутить, вызовут полицию. ОМОН приедет. И они не будут с тобой бороться, Акбар. Они просто достанут автоматы и всадят в тебя очередь. И хорошо, если по ногам. А могут и сразу   в грудь, наповал. В лучшем случае  застрелят.

 Я выдержал паузу, чтобы он представил этот холодный металл.

- А в худшем  прошьют тебе ноги, бросят здесь же в палате, переломанного, снова привяжут, и будешь ты гнить под капельницами. А как только заживет,  под суд.  За несколько трупов тебе светит "вышка". Расстрел, Акбар. Понимаешь? Из-за одного удара по морде санитару ты под пулю пойдешь. Оно того стоит?

 Мы переговаривались через силу, выплевывая слова, как будто они были из песка.

- Слышь... Акбар,   выдавил я, вцепившись в койку, чтобы не улететь в этот идиотский  "вертолет".   Нам что-то подсунули. Голова... крутится, блин.

- Да...  прохрипел он в ответ. Ему от двойной дозы, видать, вообще небо с овчинку показалось.
- Лечь хочу, а тошнит... Встать хочу - не могу.

 Это было какое-то пограничное состояние, адский лифт, который застрял между этажами. Закрываешь глаза - кровать уходит в пике. Открываешь - всё плывет. Ты хочешь спать, твоё тело орет:  "Выключись!" , но эта дрянь внутри не дает провалиться в забытье. Начинает тошнить, мир становится липким и противным.

 И тут во мне проснулась какая-то злая ясность.
- Слышишь,  сказал я Акбару, стараясь сфокусировать взгляд на его огромном силуэте.  Больше ни одной таблетки. Всё. Они тут опыты над нами ставят, как над крысами лабораторными. Хотят, чтобы мы овощами стали.

Акбар только тяжело кивнул. В тот момент мы стали союзниками не по несчастью, а по сопротивлению. Мы решили, что лучше терпеть любую боль или скуку, чем позволять этим "добрым людям" в белых халатах превращать наши мозги в кисель. Мы застряли в этом идиотском состоянии, но в одном мы были тверды: нас не сломают их химией.

 Глава . Разделяй и властвуй

 Как только медсестры и санитары заметили, что мы с Акбаром переглядываемся чуть более понимающе, чем положено двум незнакомым пациентам, машина системы заработала на опережение. Нас развязали, но не для того, чтобы дать свободу, а чтобы растащить по разным углам этого казенного ринга. Акбара уволокли в одну палату, меня  в другую. Видимо, решили, что дружба между  "индейцем и горой" - это взрывоопасная смесь, способная разнести их тихую обитель.

 Меня привели в новую палату, ткнули пальцем в свободную койку, и я, будучи в состоянии  мешка с изюмом, просто рухнул туда. Таблетки всё ещё крутили в голове свой безумный хоровод, и я провалился в тяжелое, липкое забытьё.

 Прошло не больше часа. Сон был рваный, как старая простыня. И вдруг сквозь этот туман я слышу - кто-то шарится в моей тумбочке. Скребет, как крыса в амбаре.

 Я с трудом продрал глаза. Надо мной нависло лицо, которое могло бы украсить учебник по психиатрии: глаза выпученные, горят лихорадочным огнем, а руки так и пляшут.

 - О, здорово, братан! - прошептал он, ничуть не смутившись, что я его застукал. - Чай есть?

 Я смотрел на него, пытаясь понять, на каком я свете.
- Нету чая,   выдавил я.  Ты чего там забыл? Это моя тумбочка.

 - Да я это... он шмыгнул носом.  Думал, тут до тебя парень лежал, у него вроде оставался заначка. А ты новенький, да?

 - Новенький,  отрезал я.

 Он, не теряя надежды, тут же переключился на соседнюю койку. Хозяин той тумбочки тоже проснулся от шороха, и началась сцена из жизни ночных бродяг. Чичерин (как я узнал его фамилию позже) действовал с грацией голодного кота: виновато, но настойчиво.

 - Слышь, сосед... выручи заваркой, а? Душа горит, семьдесят дней в море, семь капельниц за кормой...

 Тот, ворча и поминая черта, всё-таки выделил ему щепотку. Чичерин просиял так, будто нашел самородок на прииске.

 Пока мы с Чичериным занимались этим священнодействием над банкой с кипятильником, в коридоре вершилось правосудие. Того худого парня, что звал маму, упаковали по высшему разряду.
 Санитары работали быстро и без лишнего шума, пока он был в отключке, его разделали под орех. Сняли всё гражданское и облачили в местный "от кутюр" : казенную пижаму на голое тело.
 Трусов в этом заведении не полагалось - видимо, чтобы лишний раз не напоминать пациентам о человеческом достоинстве.

 Мы допили свой чифир, зажевали последними конфетками и, покачиваясь, побрели обратно в палату. И тут "спящая красавица"  открыла глаза.

 Парень дернулся - ремни держат. Посмотрел вниз - там полосатая ткань. Поднял глаза на нас, а мы стоим, два призрака в таких же нелепых костюмах.

 - Ребята...  прохрипел он, и в голосе его было больше недоумения, чем страха.
 - А что я в пижаме? И вы почему в пижамах? Это что... это что, психушка?!

 Тут он всё понял. Видимо, в его жизни была какая-то  с****,  которая обещала ему такой финал, и слово своё сдержала.

 - Вот с****! — взвыл он.  Таки сдала меня в психушку!

 Мы с Чичериным не выдержали. После всех этих "вертолетов" , страха и криков мама, этот вопрос про пижаму прозвучал как лучшая шутка года. Мы зашлись в тихом, хриплом смехе.

 - Успокойся, парень, сказал Чичерин, вытирая выступившие слезы.   Какая тебе психушка? Радуйся. Это всего лишь наркология. Считай, что тебе повезло...
         
      ПЕРВОЕ УТРО
 В первый же день моего уже более-менее свободного пребывания в этом прискорбном заведении, именуемом наркологией, я почувствовал зов. Это был не зов совести - та обычно помалкивает в подобных местах,  а тонкий, едва уловимый аромат табачного дыма, доносившийся из уборной. У меня не было ни единой сигареты, и душа моя тосковала так, будто я потерял последнего друга.

 Пробравшись на запах и раздобыв-таки заветную затяжку у местных арестантов духа, я столкнулся с ней. Это была женщина, чье лицо напоминало старую карту дорог, а глаза метались по сторонам с живостью испуганного зверька - то ли цыганка, то ли сама судьба в поношенном платке.

  - Дядя.
Обратилась она ко мне с таким отчаянием, будто от этого зависело спасение мира:
 - Вам не нужно чего-нибудь постирать? Я просто не знаю, куда деть свои руки!

 Я посмотрел на свои рукава, которые еще не успели впитать в себя пыль этого гостеприимного дома, и ответил:
- Помилуйте, я заехал сюда лишь вчера и еще не успел нажить столько грязи.

 И пока я докуривал, я думал о том, что в этом странном мире у каждого своя чесотка: у меня по табаку, а у этой бедняги  по чистому белью.

 Но как же я ошибался...
Мы стали общаться с этой бедолагой. И я спросил: "Сколько дней пила?"
 - А я не за пьянку дядя. За наркотики...
Это были брат с сестрой. Летом они жили в кошаре. А на зиму перебирались в наркологию.

   . ГЛАВА СЛЕДУЮЩАЯ.

Булату Окуджаве

Нежная Правда в красивых одеждах ходила,
Принарядившись для сирых, блаженных, калек,
Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:
Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.

И легковерная Правда спокойно уснула,
Слюни пустила и разулыбалась во сне, -
Грубая Ложь на себя одеяло стянула,
В Правду впилась - и осталась довольна вполне.

И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью:
Баба как баба, и что ее ради радеть?! -
Разницы нет никакой между Правдой и Ложью,-
Если, конечно, и ту и другую раздеть.

Выплела ловко из кос золотистые ленты
И прихватила одежды, примерив на глаз;
Деньги взяла, и часы, и еще документы, -
Сплюнула, грязно ругнулась - и вон подалась.

Только к утру обнаружила Правда пропажу -
И подивилась, себя оглядев делово:
Кто-то уже, раздобыв где-то черную сажу,
Вымазал чистую Правду, а так — ничего.

Правда смеялась, когда в нее камни бросали:
"Ложь это все, и на Лжи — одеянье мое..."
Двое блаженных калек протокол составляли
И обзывали дурными словами ее.

Стервой ругали ее, и похуже, чем стервой,
Мазали глиной, спустили дворового пса...
"Духу чтоб не было, - на километр сто первый
Выселить, выслать за двадцать четыре часа!"

Тот протокол заключался обидной тирадой
(Кстати, навесили Правде чужие дела):
Дескать, какая-то мразь называется Правдой,
Ну а сама - пропилась, проспалась догола.

Голая Правда божилась, клялась и рыдала,
Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах,-
Грязная Ложь чистокровную лошадь украла -
И ускакала на длинных и тонких ногах.

Некий чудак и поныне за Правду воюет,-
Правда, в речах его — правды на ломаный грош:
"Чистая Правда со временем восторжествует, -
Если проделает то же, что явная Ложь!"

Часто разлив по сто семьдесят граммов на брата,
Даже не знаешь, куда на ночлег попадешь.
Могут раздеть, — это чистая правда, ребята, -
Глядь - а штаны твои носит коварная Ложь.
Глядь- на часы твои смотрит коварная Ложь.
Глядь- а конем твоим правит коварная Ложь
                (В.Высотский)
       
 Делать было абсолютно нечего. я прилёг на свою кровать и уснул, благо спать  в этом заведении не запрещалось...
 Когда я уже начал засыпать - я услышал что кто-то ёрзает на соседней койке...
Открываю глаза - вижу брат той цыганки, то ли не цыганки.

Я ему говорю здесь парень какой-то спит, занято.
А он мне: "ничего если он придёт, я уйду, пока же нет никого мне, у меня - просто места нет.
Когда я проснулся его уже не было. Я перевернулся на другой бок и снова уснул.
Проснулся я от шума, от того что кто-то трёт меня за плечо, обвиняет в краже какого-то трико.

 Смотрю - это предыдущий хозяин койки.
Ну я ему и сказал, вот он я говорю: " вот мои вещи, вот моя одежда, ты что хочешь сказать что я твоё трико съел? ну пошли на рентген тогда просветим что у меня в желудке.

 Вскоре я понял, что эта парочка, брат и сестра - были истинными виртуозами своего дела, профессорами выживания, чьим учебным залом были кошары, а зимней резиденцией  государственная палата. Их бездонная сумка была не просто багажом, а настоящим рогом изобилия, где консервы соседствовали с краденым трико, а чай с надеждами на сытую зиму.

 Это был отлаженный механизм. Едва весеннее солнце начинало припекать, они исчезали, как тени, но с первыми холодами неизменно возвращались к родным пенатам. Если эскулапы имели неосторожность заявить об их "выздоровлении", брат с сестрой тут же принимали проверенное средство для возвращения недуга. Они кололи себе всякую дрянь с таким видом, будто исполняли священный ритуал, необходимый для продления аренды.

 Врачи, эти почтенные мужи науки, всё прекрасно понимали. Но статистика  дама суровая и прожорливая:
 Ей нужны койко-дни и отчеты о "тяжелых случаях". Поэтому доктора с готовностью всплескивали руками, сокрушаясь о непобедимости порока, и подписывали бумаги на продление постоя.
 Это была прекрасная игра, где каждый знал свою роль, и даже само правосудие, кажется, зажмуривалось, чтобы не испортить такой идеальный расклад.

 В конце концов, если правительство готово платить за этот спектакль, почему бы актерам не сыграть его на бис? В наркологии, правда - вещь редкая, и пользоваться ею стоит лишь в самых крайних случаях.

    глава таблетка x
Наступило оно — первое утро моей новой, казенной жизни. Утро серое, липкое, пахнущее безнадежностью и хлоркой. Дверь распахнулась с тем особенным, властным скрипом, который бывает только там, где у человека отнимают волю.

 Вошли врачи. О, это было целое шествие! Они двигались молча, с лицами каменными, точно жрецы, совещались о чем-то вполголоса, бросали на нас быстрые, брезгливые взгляды и уходили, оставив после себя лишь шелест списков. А следом — сестры, эти мелкие бесы порядка. Началась ревизия тумбочек. С каким сладострастием они выискивали крошки! Как гневно обличали неровно заправленное одеяло! Можно подумать, от этой складки на простыне зависело спасение нашей души, а не их сухая отчетность.

 Потом началось самое страшное.
 -По пять человек! Выходи по пять! — раздалось в коридоре.

 Нас вызывали короткими порциями, чтобы не создавать толпы, чтобы удобнее было вершить над нами этот тихий суд. Я встал в очередь. Сердце моё колотилось где-то в горле. Я смотрел, как покорно, с каким-то рабским смирением другие разевают рты. Одному давали две, другому - три... Мне же, точно в награду за мой угрюмый вид, всыпали в ладонь четыре.

 Я проделал этот маневр с водой - тот самый, подпольный мой маневр, — и, сохранив всё под языком, выбрался на волю. О, как я разглядывал их потом! Четыре белых крупицы на моей ладони. И среди них — она. Маленькая, невзрачная, с этим выдавленным, как смертный приговор, крестом. Таблетка X.

 - Видишь эту? - прошептал мне сосед по койке, кивнув на «икс». Глаза его лихорадочно блестели. - Берегись её, брат. Один парень тут принял сразу четыре таких... О, это было страшное, позорное зрелище! Он ходил по коридору, точно мертвец, в которого вдохнули чужую, пьяную жизнь. Пел песни, орал что-то несусветное, а глаза — пустые, стеклянные! Шатался, как от самого крепкого штофа, а запаха — ни капли! Чистый, безвоздушный хмель. Кончилось всё срамно: обмочился при всех, так и не придя в сознание...

 Я сжал кулак. Вот она, их тайна! Они создавали здесь не трезвенников, нет, они ковали здесь армию теней, лишенных запаха вина, но лишенных и разума.
А я? Я попал в список "благонадежных'. Меня не проверяли, мне доверяли мой собственный рот, не зная, что в этом рту я ношу их разоблачение. И эта безнаказанность пугала меня больше, чем самый строгий досмотр...
    Я смотрел на неё, зажатую между пальцами, и видел этот выдавленный знак. Если повернуть её чуть сбоку, крест превращался в X , таинственный, безжалостный символ. Таблетка X! В ней было всё: и "икс" как неизвестная величина, подменяющая собой рассудок, и "икс" как крест, поставленный на всей прежней жизни человека.

 Это был знак вычеркивания. Выпив её, ты словно соглашался на то, чтобы тебя самого превратили в "икс" - в безымянную единицу в их бесконечных отчетах. Я спрятал её, чувствуя, что держу в руках не лекарство, а саму формулу их дьявольской власти над несчастными алкашами.
Мне казалось, что это, где-то уже я видел.
Вспомнил:
Американский фильм "Пролетая над гнездом кукушки"

ведь они там тоже выплёвывали таблетки... и там был огромный индеец. Ну у нас есть огромный азербайджанец Акбар.

Мы с ним кстати уже 2 дня не виделись.
Знаете, в таких местах два дня - это как целая вечность: за это время можно успеть либо просветлеть, либо окончательно сойти с ума.

 Иду я, значит, по коридору, и вдруг слышу такой шум, будто в посудную лавку забрел разъяренный бык. Выглядываю — и глазам своим не верю! Человек десять санитаров — здоровенные мужики и боевые женщины — навалились на нашего Акбара. Это было точь-в-точь как если бы орава муравьев решила скрутить майского жука. Жук их разбрасывает, усами шевелит, а они всё набегают и набегают, цепляются за лапы, облепляют со всех сторон.

 Трое вцепились в одну руку, трое в другую, а сверху еще одеяло на голову накинули — видать, чтобы он их по именам не запомнил, пока они его прессуют. Акбар парень крепкий, он метался так, что эта живая куча мала ходила ходуном по всему коридору. Но против десяти даже Геркулес бы не выстоял.

 Наконец, один из этих умельцев подгадал момент и — раз! — влепил ему укол в самое мягкое место. А потом, для верности, еще один. Акбар сразу обмяк, точно проколотый мяч.
— Что вы мне вкатили?
Пробормотал он, едва ворочая языком.  Я человек, я право имею знать!

 А санитары только отряхнулись, поправили халаты и выдали ему с такой миной, будто он  казенная табуретка, а не живая душа:
— Не твое дело. Сами знаем, что нужно то и вкололи.
Твоя работа теперь  глотать, что дают, а наша работа - тебе это вкалывать чтобы ты лишних вопросов не задавал.
Мы тебе врачи тут или кто?
Нечего тут рассуждать. А будешь рассуждать - до конца срока своего будешь спать. У нас уколов много, а если кончатся ещё привезут...

 Я стоял и думал: "Ну и дела... В любом порядочном лагере или тюрьме к каторжникам относятся с большим почтением, чем здесь к больным". В тюрьме ты хотя бы знаешь, за что сидишь, а тут тебя просто превращают в бессловесное бревно и даже не извиняются.
Я даже собаке своей объясняю когда глистогонными кормлю, что горько - это ничего.
зато глистов не будет потерпи. А тут я даже не знаю на что похоже - разве что на концлагерь.

  ГЛАВА: МАРШ ЗОМБИ

  После того, что эти костоломы проделали с Акбаром, я окончательно решил: в герои я не мечу. Быть расплющенным, как клоп на стенке, ради принципов - сомнительное удовольствие. Уж лучше я буду самым примерным " дурачком' в этом заведении, буду улыбаться до ушей и глотать пустоту, пока за щекой у меня зреет план спасения. Но то, что я увидел дальше, едва не заставило мою маскировку треснуть по швам.

 Пробил час обеда. И тут началось такое зрелище, которое не приснится и в кошмаре после несвежего рагу.

- Строиться! По двое! - рявкнул санитар, точно сержант на плацу.

 И эти люди, еще вчера бывшие гордыми людьми

, мастерами на все руки или просто вольными гуляками, начали сбиваться в кучу. Они хватались за руки, как маленькие дети в детском саду, но, боже мой, что это были за дети! Это была шеренга настоящих зомби.

 Они двинулись в столовую. Топ-топ-топ — глухо отдавалось в коридоре. Кто-то пытался идти в ногу, кто-то волочил сапоги, точно они весили по пуду каждый. Но лица... Если бы вы видели эти лица!
 Трезвым взглядом смотреть на это было невмоготу. Глаза у них были стеклянные, смотрящие куда-то сквозь стены, в ту самую пустоту, которую им методично вкалывали и всыпали каждое утро. Таблетка X сделала свое дело:
Перед моими глазами маршировала армия теней, послушная, безмозглая и совершенно безразличная к тому, что их ждет впереди - тарелка каши или вечный покой.

 Я шел в этой колонне, стараясь подражать их мертвенной походке, но внутри у меня всё кричало.
 Я смотрел на их затылки и думал:
"Вот она, работа этих добрых докторов. Они превратили людей в заводных кукол, которые умеют только ходить по парам и вовремя открывать рот".
Это было почище любой тюрьмы - в тюрьме у тебя могут отобрать свободу, но здесь они отбирали саму искру жизни.

               МЕСТЬ

Когда шум трапезы   этого постыдного пиршества теней  затих и мы вернулись в свои кельи. Но среди легиона мертвецов, чьи души были выпиты безжалостным сфинксом Медицины, оставались трое. Трое зрячих в царстве слепоты! Трое живых в склепе!

 Первым был я, человек, надевший личину безумца, дабы сохранить искру разума. Вторым был Акбар, чье молчание было глубже бездны. Третьим же был тот, кто собирал таблетки для своей жены.

 О, этот человек вел страшную игру! В потаенных складках своего одеяния он хранил не золото, не святыни, а яд - те самыю Таблетки X, выдавленный крест на которых был подобен печати Антенора.
 - Зачем тебе этот запас погибели?  спросил я его в тени коридора.

 И он ответил мне голосом, в котором клокотала ненависть, старая, как сама несправедливость:
- Это месть. Моя супруга, эта женщина с сердцем из кремня, предала меня, заточив в эти стены. Но Рок переменчив! Я выйду отсюда, я поднесу ей чашу с пенистым хмелем, и в этой чаше будет растворено её собственное падение. Она познает ту пустоту, в которую низвергла меня!

 Я слушал его, и яд его замысла коснулся моей души. "На всякий случай", - прошептал мне мой внутренний демон. И я тоже начал копить этот белый порошок, этот кристаллизованный обман. О, как часто мы берем в руки оружие врага, не замечая, что оно начинает разъедать нашу собственную ладонь!

 Но тайна - это птица, которую невозможно удержать в клетке. Стоило мне обмолвиться, стоило лишь тени признания соскользнуть с моих губ, как Фатум явился ко мне в женском обличии.

 Это была она, сестра   того несчастного воришки, укравшего трико - чьё пребывание в лечебнице было отдано в жертву черному идолу Опия. Настоящая цыганка из самых темных закоулков Гетто! Она возникла предо мной, точно призрак у подножия эшафота. В её глазах, лихорадочных и молящих, горел огонь нужды. Она прознала! Она учуяла мой тайный запас!
- Отдай! - молила она, и в этом крике было всё отчаяние Отверженных.  Отдай мне эту крупицу забвения!

 Люди узнали. Моё убежище было раскрыто. Я стоял, сжимая в руке свои сокровища, и чувствовал, как толпа невидимых глаз сверлит меня из темноты. Мой "икс" перестал быть моей тайной...

Когда ко мне подкатила эта цыганка со своими просьбами, я сразу понял: пора завязывать с благотворительностью. В таком месте, как наше, если ты начинаешь раздавать сокровища просто так, тебя сожрут быстрее, чем порцию казенной каши.

 - Послушай, почтенная,  сказал я, стараясь выглядеть так же сурово, как судебный пристав, описывающий имущество вдовы.  Ты хоть понимаешь, чем я рисковал, собирая этот гербарий? Меня могли в любой момент схватить за шиворот, обыскать и вкатить такой укол, что я бы до конца дней воображал себя почтовым ящиком. Я это копил с определенной целью! Я, может, на гражданке собираюсь открыть свою маленькую аптеку для восстановления справедливости. С чего бы мне разбазаривать капитал?

 Цыганка была не промах. Она сразу смекнула, что на жалость тут не возьмешь, и перешла к делу.
- Давай меняться,  прошептала она, оглядываясь, нет ли поблизости тех самых "муравьев"-санитаров. — Две сигареты за одну твою "крестовую"  штучку.

 Я задумался. Две сигареты! В мире, где за одну затяжку можно продать душу, это было предложение, от которого не отказываются. Это была настоящая биржа: на одной чаше весов — сомнительное химическое будущее, на другой - реальный, ароматный табачный дым здесь и сейчас.

 - Идет, - сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул от радости.  Только чур — сигареты настоящие, а не самосад из сушеной травы с заднего двора.

 Мы провернули этот обмен быстро и чисто, как два заправских контрабандиста на границе штатов. Она получила свою порцию забвения, а я — заветное курево. Теперь мой риск был оплачен. Я шел по коридору, чувствуя в кармане приятную тяжесть сигарет, и думал: «Ну вот, теперь у меня не просто склад, а действующее предприятие».
Сидя в этом казенном коридоре и пуская дым от сигареты, честно заработанной на "химической бирже", я невольно вспомнил наших городских начальников из водоканала. Знаете, в клинике врачи крадут у тебя разум, но эти ребята на воле действуют куда изящнее - они крадут у тебя здравый смысл вместе с последним грошом.

 Случилась у меня как-то история с трубой (лопнула). Ну, забил я туда берёзовый чопик - дело житейское, мужское. Перекрыл, так сказать, кран фортуны своими руками. Думал, сэкономлю и избавлюсь от их грабительских счетов. Но не тут-то было!

 Явились эти господа, важные, как индюки на Дне Благодарения. Посмотрели на мой чопик, почесали затылки и выставили счет, от которого у любого нормального человека глаза бы вылезли на лоб.

 - Позвольте!  говорю я.
- За что платить? Вода-то не течет! Я её не потребляю, у меня там дерево в трубе сидит плотнее, чем пробка в бутылке виски!

 А главный из них, с такой физиономией, будто он лично сотворил Ниагарский водопад, посмотрел на меня с глубоким сочувствием к моему невежеству и выдал:
- Послушай, любезный. Человек, согласно науке, без воды жить не может. Это факт медицинский. Ты стоишь перед нами? Стоишь. Вид у тебя не засохший? Не засохший. Значит, ты где-то воду берешь! А раз берешь - значит, это наша вода, просто ты её всасываешь как-то по-хитрому, в обход счетчика. Плати давай, и не заставляй нас сомневаться в твоем биологическом существовании.

 Я тогда чуть не поперхнулся. По их логике, если я не превратился в мумию, я уже виноват перед водоканалом. И вот теперь, сидя в "дурке", я думал: а ведь между теми сантехниками и этими врачами разницы-то никакой. Одни штрафуют за то, что ты живой, а другие - колят уколы за то, что ты не хочешь быть зомби. Везде тебя прижмут к стенке и докажут, что ты им должен - либо деньги, либо свой рассудок.

 Именно тогда я и погладил в кармане свои таблетки. «Ничего, господа начальники,  подумал я.   Придет время, и я угощу вас своим особенным "пивом". Посмотрим тогда, как вы запоете про биологические факты!»

   РАЗГНЕВАННЫЙ ПУГАЛЬЩИК
 
 Утро началось не с кофе и не с ванной. Не успел я насладиться послевкусием вчерашних сигарет, как по коридору пополз зловещий слушок: цыганка-то наша в реанимации! Говорят, бедняга так "налечилась", что её организм объявил полную капитуляцию, и теперь врачи мечутся вокруг неё, не понимая, в какую дыру вылетает её душа.

 Я едва успел спрятать свою «кассету» - этот аккуратный целлофановый цилиндрик, плотно набитый моими белыми «патронами»,  как передо мной вырос её брат. Вид у него был такой, будто он только что проглотил кактус и теперь искал, на ком бы выместить обиду.

 - Ты знаешь, что она при смерти? - прорычал он, придвигаясь так близко, что я мог пересчитать пуговицы на его казенном халате.  Ты ведь дал ей эту дрянь!

 В такие минуты главное - не терять достоинства и не забывать, что правда,  это лучшая защита, особенно если её правильно подать.

 - Послушай,  ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же спокойно, как у судьи, выносящего оправдательный приговор.  Во-первых, я ничего ей не «давал». Мы совершили честный обмен. Две сигареты за одну таблетку. Это был бизнес, а не благотворительность.

 Его глаза налились кровью:
- Если она не выкарабкается, считай, что ты покойник! Ты её отравил!

 Я выдержал паузу, достаточную, чтобы он успел немного остыть, и задал самый резонный вопрос, который только мог прийти в голову человеку в моем положении:
- А сколько штук она проглотила, прежде чем попытаться копыта отбросить?

 - Не знаю... штук семь, наверное!  буркнул он, немного сбавляя тон.

Тут-то я и почувствовал, что удача снова повернулась ко мне лицом, а не тем местом, которым цыганка повернулась к реаниматологам.

 - Ну так и о чем мы спорим?  сказал я, едва не усмехнувшись.  Я ей дал ровно одну. Одну-единственную! У меня целая палата свидетелей. Если она после этого пошла по рукам и собрала целый гербарий из семи штук, то при чем тут мой скромный вклад? От одной таблетки еще никто не умирал - разве что от скуки. Твоя сестра решила съесть весь аптечный склад, а виноват во всем я?

 Он замолчал, переваривая мою железную логику. В его голове явно происходила тяжелая борьба между желанием сорвать на мне злость и очевидным фактом: математика - штука упрямая, даже для разгневанного брата, вернее сказать не разгневанного, а имитирующего разгневанность с целью потянуть с меня  какие-то ценности.
    
 Я вышел из этих стен. Но разве можно назвать свободным того, чье имя занесено в черные списки государства? Дважды в неделю я был обязан совершать свое позорное паломничество - являться на "отметку", точно каторжник, получивший временный отпуск.

 Моим жрецом в этом храме абсурда был врач. С неизменной улыбкой палача он советовал мне: "Пейте воду на лимонных корках, это усмирит беса винопития в вашей крови". О, горькая ирония! Я питал к хмельному зелью лишь отвращение, вкус его был мне гадок, а действие - противно самой моей природе. Но закон слеп. Если на тебя надели клеймо алкоголика, ты должен страдать от жажды, даже если ты чист, как горный ручей.

 Помню психолога - этого анатома душ. Я открыл ему сердце, я вывернул перед ним свою жизнь, а в конце спросил: "Безумен ли я?". И этот человек, считающий себя мудрецом, ответил с ледяным спокойствием: "Да, вы, несомненно, глупец". Так общество платит за искренность.

 Врач негодовал, видя меня за рулем  авто. "Как? - восклицал он. — У вас не отняли права? Вы на учете!". Он искал закон, чтобы лишить меня последней опоры, но закон бессилен против того, кто не совершил преступления под хмелем. Я не ездил в нетрезвом состоянии, так за что же у меня забирать права? и сейчас я езжу, но ведь я трезвый...

 Они удерживали меня в своих сетях четыре года вместо трех. Четыре года я видел, как мои товарищи по несчастью покорно глотали дарованные ими таблетки. И что же? Смерть жала свою жатву! Все, кто верил их "лечению", ныне покоятся в земле. То, что именовалось спасением, на деле было изощренным, узаконенным убийством. Эти таблетки были не лекарством, а ядом, медленно гасящим искру жизни, чтобы человек либо вернулся в их застенки, либо ушел в небытие. Это был заговор тени против света, абсурда против реальности, массовая казнь, прикрытая маской милосердия.
 На нашей улице есть пять алкашей - которые пьют каждый божий день, но не стоят на учёте в наркологии и когда я им сказал что я алкаш - они так смеялись - что это невозможно описать.