Глава 2

     Неторопливо опустилась ночь. Тусклый свет звёзд скорее рассеивался в атмосфере, чем сиял в небе;   природа словно задремала или погрузилась в раздумье, как человек, который ищет свой путь в лабиринте множества идей, но всё не может найти свою единственную.  Задумчивость, окутывающая землю и море, казалась такой же осязаемой, как присутствие человека.
     Наконец ночь вышла из оцепенения. Какое-то лёгкое движение пронеслось как дуновение, нарушив окружающую дремоту. Ветра не было, воздух не колыхнулся, но листья на деревьях затрепетали, флюгеры слегка повернулись, в стойлах проснулся домашний скот, люди в постелях приоткрыли глаза на миг и снова провалились в сон.
     Со стороны прилива донёслось долгое стенание, не громкое, но таинственное. Что это было? Жалоба? Угроза? Предупреждение?
     Работник, бредущий с поздней работы, услышал этот призыв и встревожено поднял голову, словно услышал весть о близкой беде. Повитуха, торопящаяся к бедному родильному ложу, вздрогнула и плотнее закуталась в накидку. Она взглянула на небо, на море и сказала себе, что ночь будет недоброй. «Умрёт ребёнок или мать», подумала она. Человек на берегу, что брёл пошатываясь домой после обильных возлияний, тоже ощутил тревогу, повернулся к морю и погрозил ему с пьяным вызовом. Паренёк, блуждавший по пустынной улице, задрожал и сел на каменную приступку у двери булочной. Он уронил голову в руки, прижал подбородок к коленям, чтобы отгородиться от непонятных звуков и тихо заплакал.
     Вчера похоронили его мать; сегодня дверь отцовского дома закрылась перед ним на замок. Он не знал, было ли то случайно или преднамеренно. Он подумал о тех случаях, когда отец дурно обходился с его матерью и с ним самим. Это прекратилось после того, как мать пригрозила подать жалобу в Королевский Суд, и мужчина, не желая преследований по закону, стал относиться к ним обоим с угрюмым безразличием.
     Мальчика звали Ранульф – имя было наследственным в их роду – Ранульф Делагард. В заливе Сент-Обин он учился мастерству кораблестроения. Ему не было ещё и четырнадцати лет, хотя выглядел он старше, таким он был высоким и сдержанным.
     Его слёзы скоро высохли, и он задумался о том, что же делать дальше. К отцу он не вернётся, ни за что не будет зависеть от него. Он погрузился в мечты. Он выучится строить корабли, станет мастером, потом у него появится собственный корабль c рыболовными лодками, как у той большой компании, что посылает флотилию в Гаспе.
     В мгновенье, когда его амбициозные  мечтания достигли кульминации, верхняя створка двери, у которой он сидел, вдруг распахнулась, и он услышал голоса. Он уже было собирался вскочить и убежать, но услышанные слова остановили его, и он съежился на своём камне. Мужской голос говорил по-французски:
- Говорю тебе, всё будет хорошо. Лоцман знает каждую трещину на побережье. Я оставил Гранвиль в три; Руллекур оставил Шосси в девять. Если причалит благополучно, и английские отряды не будут потревожены, он возьмёт город и легко удержит остров.
- Но лоцман…на него можно положиться? – спросил другой голос, в котором Ранульф узнал голос булочника Карко, владельца лавки. – Оливье Делагард не так уверен в нём.
      Оливье Делагард! Мальчик вздрогнул. Это было имя его отца! Он сжался как от удара: его отец предавал Джерси французам!
- Конечно, всё в порядке с лоцманом, - ответил француз. – Его должны были повесить здесь за убийство. Он бежал, и теперь настало его время скормить волкам Руллекура ваших зелёнобрюхих. Завтра к семи Джерси будет принадлежать королю Людовику.
- Я выполнил своё обещание, - сказал булочник Карко. -  Я побывал на трёх постах в Сент-Клементе и Грувиле. В двух из них караульные пьяны как ослы; в ещё одном – дрыхнут как кальмары. Руллекур может просто войти в город и взять его – если высадится благополучно. Но что будет потом? Знаешь поговорку: мягко стелет, жёстко спать? Руллекур теперь и Руллекур после – не одно и то же!
- Он будет честен с нами, парень, или он умрёт, вот и всё.
- Я буду коннетаблем Сент-Хелиера, а ты – начальником порта, так?
- Ничего другого. Помни, нельзя достать масла из кувшина, не испачкавшись. Пожмём друг другу руки. Парень, да у тебя ледяная рука!   
- Руки холодные, голова горячая. Сколько людей приведёт Руллекур?
- Две тысячи; в основном, красавчики из тюрем Гранвиля и Сент-Мало.
- Какие-либо сигналы?
- Два – из Шосси в пять часов. Руллекур попытается высадиться в Гори. Ну, пора! Делагард уже на месте.
     Мальчик оцепенел от ужаса: его отец предатель! Эта мысль пронзила его мозг как горячее железо. Он должен предотвратить преступление и предупредить губернатора. 
     Карко засмеялся почти неслышным злобным смехом, отвечая французу:
- Этот тихий Делагард! В тихом омуте черти водятся! Он своё не упустит, а другие пусть сосут лапу. Кто там?
     Это был Ранульф, который пытался ускользнуть.
     В одно мгновенье он был схвачен, связан, брошен на каменный пол пекарни. Он почувствовал сильный удар по голове и потерял сознание.

     Когда он пришёл в себя, вокруг царило молчание – давящее, таящее угрозу. Сначала он не мог понять, что случилось, но затем осознание вернулось к нему.
     Где он? Его ноги были свободны, он мог ими двигать. Он вспомнил, как его швырнули на каменный пол. Ему показалось, что под полом пустота, он очевидно уже не был в пекарне. Он перекатился к стене, она была каменная. Он с усилием сел, и его голова стукнулась об изогнутый каменный потолок. Он вытянул ноги и коснулся чего-то железного, что звякнуло. Тогда он понял: он был в печи пекарни, со связанными руками.
     Он задумался о спасении. Железная дверца запиралась снаружи. Небольшая заслонка закрывала зарешёченное отверстие, через которое, возможно, он мог бы просунуть руку, если б она была свободна. Он повернулся спиной к решётке, чтоб ощупать её пальцами. Края перекладин были острыми. Он прижал верёвку, связывающую его руки, к этим острым краям и начал неловко двигать руками вверх-вниз, это была трудная и болезненная процедура. Железо резало его руки и запястья, но он, стиснув зубы, продолжал.
     Наконец, верёвки упали, его руки были свободны. С трудом он просунул руку сквозь перекладины и нащупал щеколду. Дверца скрипнула на петлях, и в следующее мгновенье он оказался на каменных плитах пекарни. Быстро пройдя по проходу в лавку, он нащупал в темноте путь к входной двери, она была заперта. Окна? Он попробовал каждое из двух на противоположных стенах. Он смог открыть крепкие деревянные ставни внутри, но снаружи на окнах оказались тяжёлые железные перекладины, и было невозможно открыть их.
     Его лихорадило от волнения, он присел на низкий прилавок, зажав руки между коленями, и попытался собраться с мыслями. Положение казалось настолько безнадёжным, что он даже успокоился. Его чувства обострились, несмотря на смятение в мыслях. Он ощутил запах свежеиспечённого хлеба. Этот запах проник во всё его существо, так что, сколько бы ещё ему не предстояло прожить, аромат свежего хлеба навсегда соединится в его сознании с оцепенением этого смертельно опасного момента.
     Его слуха достиг звук снаружи – клак-клак! клак-клак! – который, казалось, отзывался эхом от дерева и камня домов на улице, поднимался над кровлями и уносился в море -  клак-клак! клак-клак! Сначала он подумал, что это постукивание палки слепца по мостовой. Но нет! Не была эта также тяжёлая поступь осла по булыжникам. Этот звук не мог быть порождён мётлами ведьм из залива Сент-Клемент, ведь тогда он бы слышался не на улице, а над крышами, над которыми ведьмы летят из Рокберта в гавань Бон-Нви.
     Нет, то были башмаки какого-то ночного путника. Привлечь ли его внимание шумом? Нет, не годится. Этот человек захочет узнать, как и почему. А он не должен подставить своего отца. Он должен спасти его. Но всё же, неужели он упустит свой шанс? Мучительные колебания раздирали его.
    Клак-клак постепенно удалялось, заглушаемое бормотанием потока, бегущего по улице д’Иджипт к морю, практически под его ногами. Он вдруг вспомнил, что сказала Джильда Ландресс несколько дней назад, когда легла на живот у потока и смотрела на маленькие водовороты в нём. Опустив пальцы в воду, девочка сказала: «Ро, она никогда не вернётся?». Она всегда звала его Ро, потому что, когда начала говорить, не могла выговорить «Ранульф».
      «Ро, она никогда не вернётся?». Снова послышалось – клак! клак!  Вдруг он понял, кому принадлежат эти башмаки, кто бродит в ночи. Это был Дорми Жамэ, человек, который никогда не спал. Два года улицы Сент-Хелиера не слышали его клак! клак! Он бродил по Франции. Ранульф вспомнил, сколько раз эти башмаки переступали порог его собственного дома. Жители поговаривали, что пока Дорми Жамэ шагает по улицам, нет нужды в караульных. Сколько раз Ранульф делил свой ужин с бедным дурачком, о котором никто не знал, откуда он, как никто не знал и его настоящего имени.
     Постукиванье приблизилось, и слышалось теперь под окном. Ранульф уже был готов позвать бродягу, когда клак! клак! прекратилось и послышалось сопенье у ставен, как будто собака принюхивалась у дверей кладовой. Затем послышался  гортанный звук, выражавший голодное желание. Ошибки быть не могло: снаружи стоял именно этот полоумный, и он должен помочь ему. Дорми Жамэ поможет ему! Он пойдёт и предупредит губернатора и солдат в госпитале, а он сам тем временем стремглав помчится в Гори искать отца. По дороге поднимет по тревоге полк.
     Он постучал и крикнул. Испугавшись,  Дорми Жамэ отпрыгнул назад. Ранульф звал его снова и снова, и наконец Дорми признал его. Ворча от удовлетворения, он поднял железную перекладину окна. Ранульф тут же выскочил и сунул ему в руки две булки. Дурачок заржал от восторга как конь.
- Который час, булочник? – спросил он, хихикая.
     Ранульф пожал плечами.
- Послушай, Дорми Жамэ! Я хочу, чтобы ты пошёл в дом губернатора в Ла Мотт и сказал ему, что идут французы. Они высаживаются на берег в Гори! Затем иди в госпиталь и скажи это же часовым. Иди, Дорми! Быстрее!
     Дорми Жамэ вонзил зубы в хлеб и оторвал огромный кусок.
- Ну, Дорми, ты пойдёшь? Пойдёшь? – нетерпеливо спрашивал мальчик.
     Дорми Жамэ кивнул, заворчал и потрусил вдоль по улице за Ранульфом, который бежал перед ним по улице д’Ижипт к Вир-Марши, а затем через Таун-Хилл по дороге в Грувиль.