Изнанка собственных век

Вслушайтесь. Прямо сейчас, внутри вашей черепной коробки, во тьме, куда никогда не проникал ни один фотон света, идет непрерывная, беззвучная работа. Синаптические щели выбрасывают нейромедиаторы, аксоны чавкают миелиновой смазкой, и в этой влажной, соленой электрической буре рождается вы. Вам кажется, что вы сидите в кресле и читаете эти строки. Это ложь. Вы никогда не сидели в кресле. Вы заперты в сейфе из кости, подвешенном в абсолютном вакууме небытия, и смотрите сон, спроецированный на изнанку собственных век. И самая страшная философская истина, которую предпочитают замалчивать даже самоубийцы, заключается не в том, что вы умрете. А в том, что ваш опыт абсолютно, чудовищно, не подлежит верификации.

Мы привыкли бояться одиночества в космосе. Мы пишем романы о том, что мы одни во Вселенной. Какая пошлая, мелкая, антропоцентричная трусость. Мы не одни во Вселенной. Мы одни в гораздо более страшном месте - внутри единственного доступного нам экземпляра сознания. Подумайте о самом близком человеке. О том, с кем вы спите в одной постели, чье дыхание согревает вам плечо. Вы держите его за руку, вы чувствуете тепло его кожи, шероховатость ногтей, пульсацию вен. Вы говорите: «Я тебя понимаю». Это метафизическое преступление. Вы не понимаете. Вы прикасаетесь к сгустку протоплазмы, который генерирует свои собственные галлюцинации, не имеющие с вашими ничего общего, кроме общего словаря. Когда вы слышите слово «боль» из его уст, вы подставляете под это звукосочетание свою собственную, однажды пережитую царапину. Но что, если его «красный цвет» - это ваше ощущение звука «си», а его «любовь» - это ваше чувство тошноты? Мы синхронизируем поведение, но мы никогда не синхронизируем ощущение. Мы - фантомные конечности друг друга.

И вот оно, то самое дно, куда редко заглядывают даже профессиональные ныряльщики в бездну человеческой души. Мы не боимся смерти. Мы боимся, что перед смертью эта трещина одиночества станет невыносимо очевидной. Представьте агонию. Тело перестает служить. Мозг, эта биологическая машина, лишенная кислорода, начинает глючить. Мир распадается на пиксели. Звуки становятся гулкими и бессмысленными, как удары молота по железу. Рядом могут стоять люди. Они будут плакать, кричать ваше имя, молиться. А вы будете лежать внутри своей разваливающейся крепости и смотреть на них - на эти движущиеся пятна, на эти рты, открывающиеся в беззвучном крике, - и внезапно осознаете чудовищную вещь: Они там. Снаружи. А вы тут. Внутри. И стена между вами и ими уже не прозрачна, как стекло, она набухает плотью, она смыкается, она давит.

Самое ужасное одиночество - это одиночество умирающей нейронной сети, которая еще помнит, что такое «объятие», но уже не может ни принять его, ни отдать. Вы будете умирать в полной тишине, даже если рядом будут орать сирены. Потому что тишина - это свойство последнего рубежа, где перестает работать интерпретатор сигналов. Вас накроет волной абсолютного солипсизма не как философской концепции, а как физического факта. Вы поймете, что всю жизнь говорили с эхом в пустом колодце, принимая его за голос другого.

Поэтому паника, которая должна накрыть вас сейчас, не связана с мыслью о могиле. Она связана с мыслью о сейчас. Прямо в это мгновение, читая эти слова, вы верите, что я, автор, что-то чувствовал, когда писал их. Вы ошибаетесь. Вы смотрите на закорючки на экране. Это просто темные пиксели на светлом фоне. Никакого «меня» за ними нет. Есть лишь ваша собственная галлюцинация смысла, которую ваш одинокий, запертый в костяном склепе мозг любезно генерирует для вас, чтобы вы не завыли от ужаса. Мы все - радиоприемники, настроенные на пустоту, и каждый слышит в этом шипении свой собственный, неповторимый голос. И когда вы закроете это окно, мир не исчезнет. Но ваша версия мира, единственная, которая у вас когда-либо была, схлопнется.

А теперь сделайте вдох. Чувствуете, как воздух холодит ноздри? Это работает ваша обонятельная луковица. Больше ничья. Вы одни. Вы были одни всегда. И в этом некому признаться.