Укрепи и очисти. Лев Эллис

В литературной богеме начала ХХ века Эллис пользовался большим авторитетом, считался одним из лидеров русского символизма. Именно он был, наряду с Андреем Белым, создателем кружка младосимволистов, а также издательства "Мусагет" - видного печатного органа символизма.
Но в начале 1911 года Эллис навсегда покинул Россию, переселившись сначала в Германию, потом в Швейцарию. Несмотря на увлечение немецкой философией, он сделал в итоге крутой духовный поворот, принял католичество и вступил в орден иезуитов.
Умер Эллис в Швейцарии в 1947 году.

Ave Maris Stella

Ave Матерь Божья,
звезда морей златая,
Приснодева, Неба
сладкое Преддверье!

Восприяв покорно
Гавриила "Ave",
дай забыть нам мирно
имя древней Евы!

Разрешая узы,
озаряя светом,
расточи напасти,
дай вкусить блаженства!

Буди Матерь наша!
Да мольбу приимет
ради нас приявший
от Тебя рожденье!

Пресвятая Дева,
кроткая меж кротких,
нас, детей греховных,
вознеси, очисти!

Укрепи, очисти
жизни путь лукавый:
да Христа мы узрим
в радости соборной!

Да восславим дружно
и Отца, и Сына,
и Святаго Духа -
Трех хвалой единой!


Berceuse

В сердце обожание,
сердце в забытьи,
надо мной дрожание
Млечного Пути.

Счастье возвращается:
я - дитя! Ужель
подо мной качается
та же колыбель?

Всё, что было, встретится,
всё, что есть, забудь!
Надо мною светится
тот же Млечный Путь.

К светлым высям просится
колыбель, она,
как челнок, уносится,
режет волны сна.

Сумрак безнадежнее,
сердце, всё прости!
Шепчут тени прежние:
"Доброго пути!"

Сердцу плакать сладостно,
плача, изойти,
и плыву я радостно
к Млечному Пути!


Stabat Mater Dolorosa

Предстояла Матерь Божья,
горько плача, у подножья
пригвожденного Христа,
и была пред Ней, смятенной
и мечом насквозь пройденной,
кровь святая пролита.

Как печалилась, рыдая,
Матерь Божья Пресвятая,
видя Сына Своего,
как томилась, горевала,
в скорби слезы проливала
перед муками Его.

Смертный, кто не возрыдает,
зря смятенный, как страдает
Матерь Божья у Креста,
кто едва на Матерь взглянет,
сопечальником не станет
Сопечальницы Христа?

Перед Ней за род греховный
безглагольный, безвиновный
сладкий Сын Ее и Бог,
под бичом язвим жестоко,
умирая одиноко,
испустил последний вздох.

Матерь Божья, ток любви!
дай мне стать причастным крови
и печали Твоея,
чтоб к Христу любовью смело
сердце вечно пламенело,
чтобы с Ним страдал и я!

Дай мне силы, Пресвятая,
чтоб и я, как Он, страдая,
был с Распятым сораспят,
чтоб все язвы в умиленье,
как святое искупленье,
разделить я был бы рад!

Пресвятая, дай мне силы,
быть с рожденья до могилы
сопечальником Твоим,
у Креста святого стоя,
сопечалуясь с Тобою,
преклоняясь перед Ним!

О, Святая Матерь-Дева,
на меня воззри без гнева,
близ Тебя рыдать позволь,
и мою страстям Христовым,
язвам Господа суровым
сопричастной сделай боль!

Пусть я буду изъязвленный,
крестной мукой упоенный,
кровью Сына опьянен,
да не буду, Матерь-Дева,
в страшный день Суда и гнева
каре вечной обречен!

Да чрез Матерь Пресвятую
пальму славы обрету я,
о Христе, мне силы дай,
чтоб в тот час, как гибнет тело,
пред душой моею смело
мне открылся славы Рай!

Stigmata

Кто это в сердце мне смотрит сквозь дым
взором и пламенным, и золотым,
саваном лик свой окутав седым?

Кто это льнет и маня, и клоня,
кто безобразные лики огня,
вдруг ускользнув, обратил на меня?

Под мановеньем незримым Врага
святость родного презрев очага,
кажет огонь языки и рога.

Пышет мне в очи и очи мне ест,
ржавчиной кроет пылающий Крест,
гасит мерцания меркнущих звезд.

Кто это вырос, качаясь в дыму,
горькую песню заводит про тьму,
сонную душу уводит в тюрьму?

Вот покачнулся, взметнулся, и вот
снова сплошною стеною плывет
снова плывет, и поет, и зовет...

Вижу, рога наклонились к рогам,
вспыхнувший пеплом распался Лингам,
тени, дрожа, побежали к ногам.

Внятно мне все и понятно в бреду,
знаю, что был я когда-то в Аду,
знаю и светлого знаменья жду.

Нерукотворным Крестом осенен,
облаком черным на миг затенен,
знаю я, знаю, что дым - только сон!

Вот расступается дыма стена,
в Крест сочетаясь, встают пламена,
вечная Роза над ним зажжена.

Сердце - лампада, а руки, как сталь,
призраки Ада уносятся в даль,
вихрем мне пламенный шепот - "Грааль!"

В белого дым превратился коня,
и на руках и ногах у меня
отпечатлились стигматы огня!



Ангел скрипки

Ее безумный крик извилистый и гибкий
вдруг срезал серп смычка...
Мне ветерок донес издалека
твое дыханье, Ангел скрипки,
и расцвела в твоей улыбке
моя тоска.

Она, как женщина, со мной заговорила,
как Ангел, душу обняла
и мне на сердце положила
два грустные крыла,
заворожила
и вознесла.

"В последний раз, - она шепнула, -
я на твоей груди дрожу,
в последний раз к тебе прильнула
и отхожу, и отхожу.

В моем саду поющих лилий,
где мы бродили краткий час,
я зыблю взмахи белых крылий
в последний раз, в последний раз.

Я слишком трепетно запела,
и я ниспасть осуждена,
облечь свой дух в покровы тела,
я женщиною стать должна.

И потому тебя, оплакав,
я ослепляю на лету,
храни же тайну вечных знаков
и белых крылий теплоту".


Ангел хранитель
                М. Цветаевой

Мать задремала в тени на скамейке,
вьется на камне блестящая нить,
видит малютка и тянется к змейке,
хочет блестящую змейку схватить.

Тихо и ясно. Не движутся тучки.
Нежится к кашке прильнув мотылек.
Ближе, все ближе веселые ручки,
вот уж остался последний вершок

Ангел Хранитель, печальный и строгий,
белым крылом ограждает дитя,
вспомнила змейка - и в злобной тревоге
медленно прочь уползает свистя.




Божий сад

Мой дух в томленье изнемог,
но сладок был последний вздох,

и все иным предстало вдруг,
и ярче свет, и внятней звук...

Чей ласковый, знакомый лик
над изголовием поник?

Чья тень порхнула, обняла
и развернула два крыла?

Вот, указуя, строгий перст
вознесся ввысь, и путь отверст,

и вот задумчивый полет
меня качает и влечет.

Мне радостно дремать без грез,
мне плакать сладостно без слез...

Я потупляю робкий взгляд, -
передо мной Господний сад,

цветут цветы нежнее льна,
белее Божьего руна,

и сходят звезды здесь и там,
как пчелок рой, играть к цветам.

Вкруг нерушима тишина,
и сад тот - райская страна!

И Странник тихий и простой,
весь благовестье и покой,

идет с улыбкой на устах,
и лунный серп в Его руках.

Все ближе... вот и подошел
и стал в жужжанье райских пчел,

и улыбнулся мне, и вдруг
возликовало все вокруг,

Он тихо белый серп вознес,
"в свой сад прими меня, Христос!.."

В апреле

В сумраке синем твой облик так нежен:
этот смешной, размотавшийся локон,
детский наряд, что и прост и небрежен!
Пахнет весной из растворенных окон;

тихо вокруг, лишь порою пролетка
вдруг загремит по обсохшим каменьям,
тени ложатся так нежно и кротко,
отдано сердце теням и мгновеньям.

Сумрак смешался с мерцаньем заката.
Грусть затаенная с радостью сладкой -
все разрешилось, что раньше когда-то
сердцу мерещилось темной загадкой.

Кто ты? Ребенок с улыбкой наивной
или душа бесконечной вселенной?
Вспыхнул твой образ, как светоч призывный,
в сумраке синем звездою нетленной.

Что ж говорить, коль разгадана тайна?
Что ж пробуждаться, коль спится так сладко?
Все ведь, что нынче открылось случайно,
новою завтра воскреснет загадкой...


В вагоне
                Андрею Белому

Надо мною нежно, сладко
три луча затрепетали,
то зеленая лампадка
"Утоли моя печали".

Я брожу, ломая руки,
я один в пустом вагоне,
бред безумья в каждом звуке,
в каждом вздохе, в каждом стоне.

Сквозь окно, в лицо природы
здесь не смею посмотреть я,
мчусь не дни я и не годы,
мчусь я целые столетья.

Но как сладкая загадка,
как надежда в черной дали,
надо мной горит лампадка
"Утоли моя печали".

Для погибших нет свиданья,
для безумных нет разлуки,
буду я, тая рыданья,
мчаться век, ломая руки!

В духе Петрарки
              Из Ж.М. Эредиа

На темной паперти, прекрасна и чиста,
рукою щедрою, стыдливой, благородной
ты сыплешь золото небес толпе народной
и ослепляешь всех, как яркая Мечта.

Тебя смущенные приветствуют уста,
но ты разгневана, скрываешь лик холодный,
отдернут в гневе прочь край мантии свободной,
очей потупленных померкла красота.

Но Бог, чья власть во всех сердцах повелевала,
в тебе сочувствия источник пробудил,
и ты замедлила оправить покрывало;

казалось, нежный взор меня благодарил,
и дрогнул шелк ресниц роскошный и тенистый,
как будто сень листвы прорезал серп лучистый.