Силы на заново

«Мам, привет! Яо-хо, ототян!» Миёка легко скользила между языками, на ходу стягивая кроссовки у порога. Дочь славянки и японца, она с детства говорила на обоих наречиях, не задумываясь, как переходит из одной речевой стихии в другую.
— Помой руки, ужин подождёт, — донёсся голос матери. — Тиноки-сан немного задерживается.

Из восточной комнаты уже струился тонкий аромат сушёных трав. Обычно встречи с друзьями и коллегами родители устраивали в соседнем ресторанчике, но этого гостя с детства принимали только дома.
«Мам, почему именно эта комната?» — спрашивала она когда-то. 
«Всё важное следует начинать там, где встаёт солнце, — отвечала мать. — Тогда задуманное пустит корни и пойдёт в рост».

«Если футболка — отец опять скажет, что я похожа на отоконоко. Платье… слишком заметно. А рубашка? И кулон!»
Миёка нетерпеливо притопнула ногой, перебирая вешалки. Лёгкая фиолетовая блуза оттеняла её тёмные волосы, а у кулона была своя история: Тиноки-сан подарил его родителям на её восемнадцатилетие. «Просто знак уважения, не более», — успокоила она себя.

За ужином Миёка ловила каждое слово, исподтишка разглядывая гостя. «Сколько ему? Тридцать? Сорок? Тело явно закалено в зале. Отец никогда не называл его род занятий, но дело, должно быть, прибыльное. И очень уж закрытое».
Особенно будоражил воображение безмолвный спутник Тиноки. Каждый раз у порога появлялись двое: сам гость и чуть поодаль — седой старик с узлами и свёртками. Дары к столу. Старик никогда не переступал порог, лишь молча передавал поклажу из рук в руки, отвешивал низкий, почти древний поклон и растворялся в сумерках.

— Сейчас, должно быть, самый ответственный период, да, Тиноки-сан? 
Миёка поняла, что пропустила начало разговора. Мужчина чуть склонил голову в ответ на слова матери:
— Вы очень наблюдательны, Анна-сан. Уже начались предварительные испытания, ученики нервничают.
— Преувеличиваете мои заслуги, — мягко возразила мать. — Просто СМИ то восхваляют вашу школу, то поливают грязью. Такое внимание не заметить сложно. А вы, кажется, не спешите разгонять слухи.

Впервые родители заговорили при ней о работе так открыто. «Он преподаватель?» — удивилась про себя Миёка. Нет, совершенно не похоже. Торопливые, суетливые педагоги — это не про него. Тиноки-сан напоминал тяжёлый корабль в открытом море: спокойный, выверенный. Она помнила, как в первый раз он показался ей слишком внушительным для их прихожей. Ожидала неуклюжести, а увидела хищную грацию, тягучую, почти обманчивую плавность движений. Учитель? Какая нелепость.

— Что бы мы ни говорили, всегда найдутся те, кто усмотрит в словах лишь чёрное или белое. Так стоит ли растрачивать их попусту?
— Но ведь… Школа исправно набирает учеников, а о выпускниках ни слуху ни духу. Те же, кто не прошёл отбор, молчат как рыбы.
— Мы работаем с международными программами. Многие выпускники уезжают далеко отсюда. Но я вижу: слухи пустили глубокие корни. Раньше мы не обсуждали мою работу при вас.
Мать слегка покраснела. Гость попал в самую суть: она знала, что это старый друг мужа, но эти полунамёки… А вдруг он не тот, за кого себя выдаёт? Вода, говорят, и камень точит.
Гость, не дожидаясь неловких объяснений, мягко предложил: 
— Если Миёке-тян интересно, я с радостью покажу ей школу.
От этих слов сердце Миёки пропустило удар. Во-первых, он назвал её «тян». Во-вторых — школа. Вдвоём с Тиноки-сан. Она боялась даже поднять глаза на отца, чтобы не выдать волнения.
Хайтори-сан откашлялся, глядя на мужчину, который невозмутимо держал пиалу. 
— Если это не обременит вас, Тиноки-сан, мы будем только рады.

Через несколько дней после того ужина Миёку забрал из дома всё тот же седой старик, молчаливый спутник её кокоро. Он вручил ей пропуск — тяжёлый жетон с витым, незнакомым узором, терпеливо показал аудитории для теоретических занятий, спортивные залы и крытые бассейны. Тиноки-сан она заметила лишь раз: в просторном зале ученики метали в высокое кольцо что-то похожее на мешки. Кольцо висело так высоко, что приходилось запрокидывать голову и тут же растирать затёкшую шею. Тиноки-сан наблюдал с трибуны. Одна из девушек повторяла бросок за броском. Мешок взмывал то почти до цели, то падал у самых ног.
— Ты не о том думаешь, — вдруг произнёс Тиноки-сан. — В нём нет ни веса, ни тяжести. Его держит только страх.
Раздосадованная промахами девушка резко дёрнулась от его слов и встряхнула снаряд. Миёка заметила: мешок обвис, как пустая тряпка. «Неужели он ничем не набит?» — мелькнуло в голове.
— Страх?! — выкрикнула ученица в сторону трибун. — Страх был, когда я смотрела на красный… — она осеклась. — Дай кирай! — прорычала она, вкладывая в бросок всю злость.
И Миёка воочию увидела, как мешок на мгновение налился тяжестью, будто в нём собрались пуды свинца. Снаряд взмыл, едва не коснувшись кольца. На секунду Миёка перевела взгляд на Тиноки-сан. И её кольнула острая ревность: он смотрел на этот полёт, на эту девушку с такой тихой надеждой, с таким живым участием, которого она от него ещё ни разу не видела.

Домой она вернулась молчаливой. Едва склонив голову в прощальном поклоне седому провожатому, Миёка рассеянно перебирала рис в чашке. До этого она больше получаса стояла перед зеркалом в ванной, всматриваясь в собственное отражение, не понимая: красива она или нет. Но решение уже созрело. Она начнёт тренироваться. Попросится бросить мешок «просто так». И тогда, может быть, однажды этот взгляд, полный тихой надежды, будет принадлежать ей.

Упорства Миёке было не занимать. После пар она неизменно возвращалась в тот самый зал. Разминалась в одиночестве — никто из присутствующих не делал разминок. Пробовала отжиматься, бросала мешок, снова бросала, снова бросала… Она чувствовала себя чужой в этом пространстве.

Вот она неспешно бежит вдоль стен, разогревая мышцы, приседает, подпрыгивает, перенося вес с пятки на носок. А вокруг — тишина. Никто не суетится, не тянет связки. Каждый приходил, находил свой квадрат пола, закрывал глаза и погружался в себя. И лишь после долгого молчания подходил к мешку в углу.

С мешками тоже было непонятно. На вид — обычная холщовая ветошь. Но Миёка видела, как в чужих руках ткань наливается свинцовой тяжестью. В её же ладонях она оставалась пустой, болталась безжизненным лоскутом. А Тиноки-сан на трибуне больше не появлялся.

— Вы неверно понимаете суть, — произнёс однажды голос позади. Седой спутник провожал её до выхода. Услышать его речь было так неожиданно, что Миёка едва не споткнулась на пороге. Она замерла, не зная, как отреагировать, и лишь ошеломлённо смотрела на старика. Тот в кои-то веки поднял на неё взгляд — прямой, спокойный, без тени снисхождения. 
— Это не физическое упражнение.
Мысли в её голове метались, не находя опоры. 
— Пожалуйста… — начала она вкрадчиво и осеклась. Как его зовут? 
— Томо, — тихо отозвался он. — Просто томо. 
— Томо-сан, прошу вас, объясните… В чём там смысл? Я никак не пойму, что они делают. 
— Оставляют всё земное, — ответил он ровно, без намёка на таинственность, словно констатировал погоду. — Каждый, кто приходит сюда, хочет начать с чистого листа. Чтобы шагнуть, нужно отпустить: сомнения, желание вернуть прошлое, привязанности. Не требовать гарантий. Принять, что впереди может быть и свет, и тень. Они всегда будут помнить жизнь до броска и после. И это знание… иногда сводит с ума.
— Подождите… — Миёка почувствовала, как пазл медленно встаёт на место. — Они остаются живы? Те, кто попадает? 
— Да. Но не для тех, кто их знал. 
— Как… несчастный случай? 
— Нет. Память о них истончается, как старая бумага, и постепенно выцветает. На это уходит около трёх месяцев. Срок зависит от силы уз, что связывали их с миром. 
— То есть человек помнит себя… но… 
— …но оказывается на перекрёстке. И выбирает новую дорогу. 
— А Тиноки-сан… 
— Он провожатый. Как и любой сюго, он ограничен в числе. Триста пятьдесят восемь душ — вот его предел. Столько он может довести до порога. 
— А потом? 
— Потом… для вас он умирает. Для себя — обретает покой. Его путь здесь — это служба. Каждому сюго полагается отдых.
— Мама говорила, что после смерти есть только ад или рай. И больше ничего, — прошептала Миёка. 
— Смерть в культуре твоей матери, кажется, не слишком милосердна, — едва заметно улыбнулся Томо. — Но и наша дорога к богам так долга, что многие не доходят до конца. 
— Сколько… сколько ему осталось? — спросила она отрешённо, глядя в пол. 
— Сто одиннадцать.
— Подождите… — Миёка почувствовала, как снова рассыпалась. — А как же вступительные экзамены? Конкурс? Выпускники, которых чествуют на сценах? Всё это… существует по-настоящему?
Томо чуть склонил голову, словно взвешивая каждое её слово.
— Всё это настоящее. Просто каждый видит в нём то, к чему готов. Одни приходят за знаниями, дипломом, путёвкой в жизнь. Они учатся, сдают сессии, выпускаются или уходят, не выдержав нагрузки. Их путь легок и понятен. А другие… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала едва уловимая нота, похожая на отзвук далёкого колокола, — другие приходят по зову. Они не видят ни корпусов, ни расписаний. Для них это место — старая, пыльная библиотека с необычной традицией. Полки здесь хранят не книги, а незавершённые жизни. А традиция одна: отпустить прошлое, чтобы шагнуть в будущее.

Миёка замолчала. В голове переплетались два мира: шумный, официальный университет, о котором писали в газетах, и тихий зал с холщовыми мешками, где решались судьбы. Оба были правдой. Просто для разных глаз.