Глава 1. Соль и тень

Вы когда-нибудь бывали в Портленде? Нет? И правильно. Здесь вам делать нечего, особенно в октябре.

Представьте: ваш город — весь чертов город — накрыли старым, сырым брезентом. Воздух не просто влажный — он тяжелый, пропитанный запахом гниющей хвои и выхлопами снующих туда-сюда «Шевроле» и «Доджей». Дождь не падает — он висит, как дурная мысль, оседает на шляпе, плаще серой мокрой пылью. И настроение ему под стать...

В ту пятницу, шестнадцатого октября семьдесят шестого, я засиделся с бумагами. Нужно было подогнать недельные отчеты. Черт бы их побрал! Ненавижу печатные машинки! Еще и спина ноет так, словно по ней проехался доверху набитый мусоровоз.

Позвонил домой. Глория ответила почти сразу. Она уже привыкла быть поближе к телефону вечером, когда я опаздывал со службы. И за тридцать лет выучила тишину в трубке лучше, чем я — устав штата.

— Извини, дорогая, — наконец начал я. — Ты же понимаешь — конец недели.

Услышал, как она тихо вздохнула. Это был не упрек — скорее привычное признание того, что чертова работа снова забирает меня у нее.

Не понимаю, почему она до сих пор со мной.

Уже после девяти я толкнул плечом дверь таверны «Старый дуб». Снял шляпу — ту самую, что купил к двадцатилетию свадьбы с Глорией и которая, кажется, держится лучше, чем я. Огляделся, стряхивая капли с плаща. Дождь остался за дверью, а паршивое настроение — со мной.

Дымный бар встретил привычным для пятницы гулом и полумраком. Свет здесь всегда был таким, будто лампочки окунули в патоку. И мне это нравилось. После долгого дня под мертвенным светом участка этот полумрак был почти милосердием.

У стойки уже сидел Рамирес. Щеки его горели, а смех был громче, чем позволял этот полумрак. Меня уже начинало бесить это. Мэри-Энн как раз ставила перед ним очередной стакан виски с содовой. Заметив меня, сержант неловко вскинул руку.

Сегодня Рамирес пил не так, как пьют после тяжелой смены. Он опрокинул стакан упрямо и зло, будто спорил с виски, кто из них сдастся первым.

Ковбой, мать твою, — выругался я про себя.

Кто такой Рамирес? Да, по сути, никто. Сержант, возомнивший себя Шерлоком, мать его, Холмсом. Вот только я пока еще не понял: то ли он полный идиот, то ли просто им притворяется.

— Шеф! — крикнул Рамирес чуть заплетающимся языком. — Я думал, вы сегодня совсем утонете в этих гребаных докладах.

— А ты, сынок, похоже, решил утонуть в виски раньше меня, — ответил я, положив мокрую шляпу на лакированное дерево и усаживаясь у стойки, напротив телевизора.

Рамирес хмыкнул, отхлебнул как следует и пробубнил себе под нос:

— Кажется, все мы завтра утонем, если к утру не прекратится этот чертов дождь.

— Не утонем. И не такое пережили, — буркнул я, ерзая на высоком стуле, как квочка на насесте.

Черт, спустя тридцать лет родная ферма в центральном Техасе, в десяти милях от «Дороги в никуда», так и не выветрилась из меня.

Мельком глянул в телевизор. Там пустословы что-то лепетали про Форда и Картера. Но, как по мне, после Уотергейта вся эта их крысиная возня была ничем иным, как дерьмовым спектаклем, и не представляла никакого интереса для любого мало-мальски разумного человека. Хотелось сплюнуть. Но Мэри-Энн-то здесь при чем? Ей убирать.
 
Мэри-Энн было тогда лет двадцать пять. Глаза — цвета застывшей еловой смолы, волосы — как спелая пшеница после дождя, голос — из тех, какими в дешевых фильмах обещают спасение. Ну и грудь, конечно, которую она, судя по расстегнутым пуговицам, явно не собиралась прятать.

Она лишь быстро взглянула на меня и, как фокусник, достала из-под барной стойки большой пивной бокал.

— Твой «Блиц», Джимми, и орешки, само собой.

Вот оно! То, что мне сейчас было необходимо. Темное пиво в тяжелом стекле выглядело как застывшая нефть. Рядом появилось блюдце — орешки, покрытые таким слоем соли, что от одного взгляда уже хотелось пить. Нет ничего вкуснее темного пива с солеными орешками перед выходными. Хотелось поскорее перебить этот кисло-горький привкус длинной рабочей недели.

Привычным движением, не спеша, я достал из кармана плаща пачку. Щелкнул моей старой Zippo — той самой, которую на первое наше Рождество подарила мне Глория. Прикурил. Мэри-Энн протерла салфеткой пепельницу.

— Привет! Смотрю, у тебя сегодня людно. — Я придвинул бокал поближе. Холод стекла приятно остудил ладонь. Помолчав, добавил: — Город сегодня какой-то липкий. Лужи под ногами, как недельной давности суп.

— Все как всегда, Джимми. Старый ты ворчун. Хреново выглядишь, кстати, — она облокотилась о столешницу, глядя мне прямо в глаза с той легкой насмешкой, которую позволяют себе только те, кто уже не раз видел тебя в самые паршивые моменты твоей бесконечно бессмысленной жизни. — Тебе бы отдохнуть. Но завтра ведь дочь твоего бывшего босса выходит замуж.

Мэри-Энн оглядела столики, как фермер оглядывает свой загон, и снова остановила взгляд на мне.

— Надеюсь, ты не заявишься в Святой Колумбкилль в этом... — она окинула меня многозначительным взглядом.

Я лениво оглядел себя: мокрый плащ, белая рубашка, галстук, висящий на мне, как вяленый лосось на крючке.

— Или наденешь парадную форму офицера полиции штата Орегон образца начала тридцатых со значком «30 лет на одном месте»? — Она улыбнулась, явно наслаждаясь язвительностью собственной шутки.

Рамирес подавился смешком. Я демонстративно еще больше ослабил узел, как бы спрашивая: «А ты что-то имеешь против?»

— Послушай, что я тебе скажу, дорогуша: моему фраку, который я завтра надену, позавидовал бы сам Фрэнк Синатра. — Я подкинул орешек и словил его ртом. — Ну, а ты-то сама, платье уже прикупила или будешь стоять у алтаря в этих зачуханных джинсах и с расстегнутой до пупка рубашкой?

Мэри-Энн машинально потеребила верхнюю пуговицу своей клетчатой фланелевки, а Рамирес без стеснения уставился в разрез, явно представляя, как она сейчас начнет ее снимать.

Заметив взгляд сержанта, Мэри-Энн рявкнула:

— Куда пялишься? — и ушла в дальний конец стойки.

Немного придя в себя и пересев поближе ко мне, Рамирес заговорщическим тоном спросил:

— Детектив, откуда вы знаете, что она у Элизабет подружка невесты?

— Сынок, — вздохнул я устало. — В этом городе мало что проходит мимо меня. А если и проходит, то ненадолго.

Сделал жадный глоток. Клянусь, вкус пережаренного солода и соль на губах вполне могут заменить вам женщину!

Пусть меня черти заберут, если я не прав: Мэри-Энн могла злиться, изображать оскорбленную королеву или какие там еще свои штучки они используют, но любопытство все равно тащило ее обратно.

Она, конечно же, вернулась. Я склонил голову, пряча улыбку.

— Вот что я тебе скажу, милочка, Артур Харпер — старый дурак, — продолжил я, словно и не заметил ее ретировки. — Он прислал мне приглашение еще месяц назад, чтобы ты понимала. Видимо, хочет, чтобы на венчании был хоть кто-то, кто еще помнит, как его толстая задница оказалась в кресле шерифа этого города.

— Говорят, жених — золотой мальчик, — подал голос Рамирес. Он сидел все еще чуть поодаль, слишком старательно выпрямив спину. Он был пьян.

Его усы были подстрижены с той точностью, какая бывает только у людей, еще не понимающих, что жизнь — штука несимметричная. Они делали продолговатое лицо и тонкий подбородок Рамиреса еще выразительнее, что явно было не в его пользу.

— Паркер. Бенджамин Паркер. Известный архитектор. Говорят, он построил особняк самому Нилу Голдшмидту! — затараторил сержант.

При имени Паркера Мэри-Энн на секунду замерла с тряпкой в руке. Всего на секунду. Но я за тридцать лет научился отличать паузу от пустоты.

— А еще говорят, что он видит здания прежде, чем они появляются на бумаге, — вставила она.

Я бросил в рот орешек. Соль обожгла язык. Запил пивом.

— И давно они вместе? — спросил я.

— Кто? Паркер и Голдшмидт? — удивленно взглянула на меня Мэри-Энн.
Я расхохотался.

— Он имеет в виду Бенджамина и Элизабет, — едва держась на стуле от смеха, пояснил Рамирес.

Улыбаюсь я редко, но сегодня эта девчонка действительно меня развеселила.

— Три месяца. Кстати, они здесь же и познакомились. Какой-то парень из конторы Паркера — знакомый Элизабет, — как ни в чем не бывало ответила Мэри-Энн.

— У богатых, конечно, свои причуды, но три месяца... — сказал я, безучастно глядя на экран телевизора, где новости сменялись одна мрачнее предыдущей. — Три месяца знакомства — и они уже строят планы на вечность? В мое время за три месяца едва успевали понять, нравится ли девушке твой одеколон. А этот парень уже готов раздавать клятвы направо и налево?

Рамирес хмыкнул, рассматривая свой пустой стакан, и вдруг помрачнел:

— В ваше время и трава была зеленее, верно, шеф? Вы слишком долго работаете в убойном, детектив Гэллоуэй, и не замечаете, что мир меняется. Люди меняются. Сейчас все происходит проще и быстрее.

Я посмотрел сержанту в глаза. Он, конечно, был пьян, но именно сейчас я заметил в его взгляде то, на что никогда не обращал внимания — зависть и одновременное желание понравиться. Какая глупость!

— Быстрее — не значит надежнее, сынок. — Я почесал грудь. Пальцы нащупали крестик. Старое серебро, ставшее теплым от тела. Глория просила не снимать его. Так ей, якобы, было спокойней. — Когда фундамент заливают на скорую руку, дом редко стоит долго. Даже если его проектирует гений вроде Бенджамина Паркера.

Мэри-Энн покачала головой, забирая пустую тарелку из-под орешков.

— Ты неисправим, Джимми. Дай уже молодым шанс. Завтра в Святом Колумбкилле будет красиво. Старая церковь, мох на камнях, свадебное платье — это же как в кино, — неожиданно мечтательно вставила она.

Я промолчал.

Кино... В нем еще больше лжи и пустых надежд, чем в жизни. А красота в нашем деле часто бывает лишь тонкой пленкой над темной глубокой водой.

Допил пиво, чувствуя, как внутри разливается тяжелая, усталая уверенность в собственной правоте.

Как бы это вам ни казалось наивным, но в 1976 году мы все еще верили, что старые стены церквей и клятвы пред алтарем могут уберечь нас от несчастий.

Я вышел. Дождь перестал. Воздух показался мне грязным — от мертвых листьев под ногами и липкой сырости, просачивающейся сквозь плащ. Где-то вдалеке мигнул неон, но даже он выглядел усталым.

Завтра предстояло надеть фрак, новые тесные туфли, поздравить молодоженов и улыбаться...

А сейчас я просто шел к своей машине, чувствуя, как соль на губах напоминает мне о том, что жизнь редко бывает сладкой на вкус.