Бардо Тодол

Вдох. Выдох.

Свет люминесцентных ламп моргал в такт писку кардиомонитора.

Пик. Пик. Пи-и-и-и-и-и.

Я слышал, как этот звук вытягивается в нить. Искажается. Снова в нить. И снова искажается. Вялая челюсть немного повелась. Рот открылся - сам по себе, как дверца старого шкафа, которую перекосило от сырости. Пролетающие передо мною образы постепенно сваливались вниз. Глаза закатились. Потолок заходил волнами.

Потом - тишина. Не та, что бывает ночью за городом, когда слышно собственное дыхание. Другая. Глухая, как вата, которой забивают уши покойнику. Вакуум. Я висел в нем, и смотрел, как гаснет последнее, что осталось от меня: кривая линия на экране.

Щёлк.

Длинный коридор. Кажется, у него даже нет конца. Но стоит запомнить, что мне всего лишь кажется. Стены цвета вареной свеклы - или это просто кровь, отхлынувшая от моих щек, окрасила зрение? Пол - линолеум в шашечку, как в советской поликлинике. Пахнет хлоркой и подгоревшей манной кашей. Под потолком - лампы дневного света. Одна мигает с привычным для всех сопровожденным жужжанием.

Тьма. Тьма. Свет. Свет.

Я иду в тусклой рубашке по колени. Ноги не слушаются. Они ступают сами - шрк, шрк, шрк, - как у старика, который забыл дома тапки и теперь шаркает подошвами по казенному полу, чтобы не поскользнуться.

Впереди я увидел окно. Обычное. Стекло матовое, в нижней части - решетка из тонких железных прутьев с облупившейся белой краской. За стеклом - силуэт. Не человек. Скорее, тень похожая на него. Она не движется. Ждет.

Я подхожу. Рука сама тянется к стеклу - пальцы упираются в поверхность. Кольнуло. Я отдернул руку так, что чуть не вылетело плечо. Мурашки поползли по всему телу. Я потер кулак и выдыхая теплый воздух из-за рта пытался его согреть. Моя рука снова потянулась к стеклу. Я резко сделал 3 стука костяшкой и сразу же положил ее в рот. С той стороны послышался ответный стук.

Тук. Пауза. Тук-тук.

Окно открывается. Не вверх, не в сторону - оно просто исчезает, как картинка в сломанном диапроекторе. И я вижу его.

Администратор.

Лицо - как старая фотография на паспорт: черты вроде есть, но стертые, без возраста, без пола. Глаза выпуклые. Пиджак серый, в мелкую искру, на локтях замшевая белизна от протертой ткани. На лацкане - бейдж. Имя стерлось, остались только две буквы: «А.Д.». Может, Ад? Может, Администратор Департамента.

Он смотрит не на меня - сквозь. В стол. На столе - стопка папок, перевязанных бечевкой. Чернильница с засохшими фиолетовыми разводами по краю. Пресс-папье в виде черепа. И табель. Большой, в клеточку, с графами и подписями. Он ведет по нему пальцем - ноготь желтый, с синим отливом от металлического холода.

- Так-так, - голос как шелест пересыпаемой махорки. - Седьмой возврат. Вы исчерпали лимит.

Я хочу спросить: какой лимит? Не помню. Помню только: головокружение, темнота, потом - свет в операционной, затем - опять темнота. Как сигарета, которую тушишь о подошву, а она снова разгорается от ветра. Тлеет. Гаснет. Тлеет.

- Следующая смерть, - он поднимает печать, тяжелую с деревянной ручкой, - окончательная. Справка. Без права обжалования.

Бам.

Он опускает печать на бумагу. Звук - как молотом по железу. Раз. Два. И все. Окно закрывается. Мое лицо изобразило непонимание. Так оно и было. Я ничего не понимал. Постепенно я снова начинал слышать запах табака и сырой земли, чувствовал, как холод добирается до костей. Шрк. Шрк. Шрк. Повернувшись, я обратно пошел по коридору. Лампа все мигает: свет, тьма, свет, тьма.

Вдох…

Я открыл глаза. Мое тело само поднялось на кровате. Я стал щупать себя за грудь, смотреть по сторонам, тряся головой. Вправо. Влево. На руки. Вправо. Влево. Белый потолок. Пик. Пик. Пик - уже ровный, спокойный, как шаги соседа сверху, который вернулся из туалета в постель. Капельница. Рука - с синими прожилками. На стуле рядом - она. Спит, положив голову на край койки. Волосы разметались.

Я жив. Снова. В последний раз.

Теперь я знаю. Каждый вдох - как глоток из горькой чашки. Каждый выдох - как шаг в очереди. Очередь как коридор с линолеумом в шашечку. Все идут, шаркают, переминаются с ноги на ногу. Смотрят в спину впереди стоящего. Ждут, когда окно откроется. А оно закроется через секунду.

Цок-цок-цок - стучит каблуками медсестра по коридору.

Я смотрю на девушку, сидящую рядом. На то, как вздрагивают ее ресницы во сне. Как нитки торчат из ремешка ее сумки, брошенной на пол. И мне страшно.

Потому что следующая остановка - окончательная. И там уже не будет ни коридора, ни окна, ни администратора с бейджем. Только справка. С печатью. Без права возврата.

Я закрываю глаза.

Вдох. Выдох.

Я слушаю, как ветер за окном гнет деревья. Скоро рассвет. Солнце встанет, чтобы закатиться. Мир никогда не кончается, но всегда упирается в стену. И в этой стене - окно. Матовое. С решеткой.

Кап.

Кап…