Между ударами сердца

Мы редко замечаем это мгновение. Мы привыкли измерять жизнь движением: стрелка бежит по кругу, сердце выстукивает ритм, легкие втягивают воздух. Нам кажется, что существование - это непрерывная вибрация, шумный базар желаний, страхов и планов. Но если замереть, если стать достаточно прозрачным для самого себя, можно услышать тишину, которая лежит между двумя ударами сердца. Это даже не пауза, а крошечная пропасть, дно которой теряется в вечности.

Философы древности учили нас бояться этой пропасти. Парменид настаивал, что бытие есть сплошной, неподвижный шар, а небытия вовсе нет - и думать о нем запрещено. Но мы-то знаем, чувствуем нутром: это небытие дышит нам в затылок каждую секунду. Именно оно придает вкус яблоку и остроту поцелую. Только на фоне абсолютной черноты свет становится светом, а не просто отсутствием тьмы. Между «еще нет» и «уже прошло» натянут тончайший канат настоящего, и мы балансируем на нем с удивительной, почти комичной самоуверенностью, делая вид, что под ногами у нас - твердая почва.

Но что такое это «сейчас»? Августин Блаженный мучительно вопрошал Бога о времени, признаваясь: пока его никто не спрашивает, он знает, что это; но стоит спросить - и знание рассыпается в прах. Прошлое - лишь шрам на памяти, воспоминание, которого уже нет. Будущее - мираж ожидания, которого еще нет. Где же приют бытия? Только в этой неуловимой щели, где прошлое перетекает в будущее, так и не успев стать ни тем, ни другим. Настоящее - это не точка на линии, это острие бритвы.

И в этом - главный трагизм и главное спасение человека. Трагизм в том, что мы хронически не попадаем в это острие. Сознание - великий обманщик. Оно всегда либо плетется в хвосте событий, пережевывая вчерашнюю обиду, либо забегает вперед, рисуя картинки завтрашнего триумфа или позора. Пока мы глотаем утренний кофе, наш ум уже в метро, на совещании, в вечерней ссоре или воскресном отдыхе. Мы везде, кроме того единственного места, где мы живы на самом деле. Мы стали туристами в собственной жизни, бесконечно фотографирующими вид из окна, чтобы посмотреть на него потом, когда нас здесь уже не будет.

Мартин Хайдеггер называл это «забвением бытия» и «падением в люди». Мы размениваем свое уникальное присутствие на анонимную монету повседневности. «Так делают все», «так принято» - эти фразы служат нам анестезией от ужаса, который охватывает нас при взгляде в пропасть между ударами сердца. Мы заполняем тишину шумом, чтобы не слышать, как время точит камень нашего «Я».

Но в этой же тишине кроется и спасение. Потому что ужас перед ничто, как ни странно, вырывает нас из толпы. В момент, когда привычный мир вещей вдруг теряет свою значимость, когда мы останавливаемся на краю и спрашиваем: «А что, собственно, всё это значит?» - именно тогда мы и рождаемся как философы, то есть как люди в полном смысле этого слова.

Мы не можем жить в тишине между ударами сердца постоянно. Это было бы невыносимо, как смотреть не моргая на полуденное солнце. Человек так устроен, что должен вернуться в ритм, в суету, в движение. Но философия - это искусство помнить, что под тонкой коркой льда повседневности плещется черная, бездонная вода.

В этом и есть высшая человеческая задача: научиться танцевать над бездной, не закрывая глаз. Слышать тишину, но не цепенеть от нее. Чувствовать, как секундная стрелка отрезает ломти будущего, превращая их в перегной прошлого, и при этом ощущать благодарность за этот нож. Ведь только то, что смертно, способно быть прекрасным. Только тот, кто знает о конце, умеет начать.

Поэтому в следующий раз, когда часы вдруг покажутся вам нелепым анахронизмом, а шум города на миг стихнет, прислушайтесь. Не к тиканью. А к тому, что происходит в паузе. Именно там, а не в звонкой ноте бытия, скрыта наша подлинная, еще не прожитая жизнь.