Собачья жизнь

   В тот вечер погода портилась. Начинался снег. На небе, затянутом хмарью, бледнело расплывчатое пятно. Дворы молчали. В окнах кое-где теплился свет, над печными трубами вился дымок, ветер уносил его в темноту.
   «Глухо-то как!» – подумала Таня, выйдя за калитку. Она постояла минутку, достала из кармана пуховика резинку, завязала волосы в хвостик и подняла капюшон. Таня спешила в «дом-на-отшибе», где – она знала – все уже собрались и гремят колонки.
   По дороге она поняла, что забыла помаду, но решила не возвращаться (а деньги – денег сама не взяла: тётя Аня бы догадалась; они и так её – сироту бестолковую – еле терпели).
   – Время-то сколь?
   Таня вздрогнула и обернулась. Деда Коля, замерев у ограды, глядел на неё круглыми глазами.
   – Вы запахнитесь, а то холодно, – сказала Таня.
   – Чего?
   – Я говорю, тулуп запахните!
   Деда Коля ничего не разобрал.
   – Время-то сколь?..
   – Поздно, – ответила Таня. – Ночь.
   Она пошла дальше, не оборачиваясь на бормотание за спиной. Деда Коля, как и половина сельчан, Таню не знал. Она думала, что такие люди относятся к ней лучше, а те, кто ей вовсе не интересовался, считают её «обычной». Поэтому Таня расстроилась, что деда Коля заговорил.
   Улицу обложило мглой. Пятно наверху тускнело и прояснялось; сыпались крупные, прилипчивые снежные хлопья.
   Таня подошла к остановке. Магазин закрыт. Дома спят. Только у Семёновых, многодетных злыдней, горит свет. Проще было идти по дороге. Однако Таня полезла через забор.
   Она двинулась огородами, обходя теплицы. Семёновская собака дёрнулась на цепи и залаяла. Таня спряталась. В окошке показалась большая женская голова. «Это Зина», – подумала Таня.
   – Пошли вон отсюда! – кричала Зина. – Проститутки! Я на вас милицию вызову!
   Вскоре она скрылась, но ругаться не перестала (слова не долетали – только мычание). Таня подождала – и бегом мимо семёновского крыльца.
   За сараем забор покосился, Таня перебралась и продолжила путь, зная что Зинина соседка – Вера Михайловна – не выйдет. Каждый раз, проходя под окнами русички, она чувствовала, что за ней наблюдают, но никто не показывался.
   Палисадник, низенькая калитка – и Таня снова оказалась на дороге. Огибая последние строения, дорога тянулась вдоль широкого поля, с одной стороны, и склона, поросшего лесом, – с другой. Один дом стоял в отдалении, на краю поля.
   Таня издалека увидела возле дома машину в клубах дыма. Когда Таня подходила, машина тронулась с места и поехала ей навстречу. Полиция. Двое внимательно поглядели на неё, проезжая (она на них посмотрела тоже).
   На крыльце стояли Надя-Мультик со Светкой. Обе нервно курили, обсуждая что-то. Таню будто не видели.
   – Охренели! – возмущалась Светка. – Нам теперь молча бухать?
   – А старшина-то ничё такой... – сказала Надя.
   Светка улыбнулась.
   – Ты чё, реально на всех западаешь?
   – Ну, не на всех конечно...
   – Вон Танюхе оставь. Танюха, пойдешь замуж за мента?
   – Не знаю, наверно, – ответила Таня (она обрадовалась тому, что у неё что-то спросили – Светка так вообще никогда с ней не говорила). – А что случилось?
   – Да ничего не случилось, – сказала Светка. – Офанарели.
   – Пожаловался кто-то – в ментуру звякнули, – пояснила Надя.
   – Так ведь ничего не слышно.
   – И я про это!
   Надя покрасилась в рыжий и сделала мастерскую подводку, – так её невыразительное, прыщавое лицо выглядело солидней (Таня мечтала научиться у неё макияжу, но стеснялась спросить). Светка красила только губы: у неё были грубоватые, но правильные черты. «Блондинкам всегда проще», – думала Таня, глядя на неё.
   Светка тряхнула волосами, кинула окурок на землю и сплюнула.
   – Девки, давай в дом.
   Они зашли на веранду. Под дверью, обитой клеёнкой, сидели на корточках Клим и Вова-Бухарь.
   – Чё, вернулись? – сказал Вова.
   – Ага, и Таньку нашли, – ответила Надя.
   В доме были две комнаты: большой, оклеенный зелёными обоями зал и «темнушка», куда ходили по особым случаям. Печка отсутствовала – под окнами стояли обогревателели. Кожаный диван, столик, пара стульев составляли всю мебель, – Рома, хозяин дома, считал, что во всех ночных клубах так.
   Четыре колонки располагались по углам помещения, с полтолка свешивался диско-шар. Музыка едва доносилась. На диване сидели Рома, Витёк и Маринка (эти двое всегда обнимались).
   – Уехали? – спросил Рома.
   – Допросили с пристрастием. – сказала Надя.
   – А чё не обыскали?
   – Да торопились куда-то.
   – Повезло, – сказала Маринка.
   Рома встал, подошёл к колонке – и врубил на полную. Маринка вскочила, скрылась в «темнушке» и выкатилась с двумя бутылками (она была низенькая, пухлая, похожая на колобка).
   – Ксюха-то будет?
   – Неа!
   – А чё так?
   – Да то ль заболела, то ль забеременЕла.
   Свет потух, колонки вспыхнули синим. Таня любила этот момент – всё менялось, как по волшебству.
   – Кому пива, кому водки?! – кричала Маринка.
   – Сухарей давай с огурцами.
   – Саня пишет идёт, – сообщила Светка (она залипла с телефоном у окна). – С таджиками из коттеджей.
   – Обалдеть! – сказала Надя.
   Рома, Витёк, Маринка и Светка расселись возле стола. Клим курил в углу, – если бы не огонёк сигареты, его бы вообще не было видно. Вова сел на стул у стены, Надя устроилась у него на коленке. Таня – на стульчике рядом.
   – За встречу! – сказал Витёк, поднимая стакан.
   Маринка чокнулась с ним рюмочкой. Светка пригубила из гранёного, а Рома выпил водки из кружки – и налил ещё.
   – Чего ждём-то? – спросила Маринка.
   – Я из горла не пью, я воспитанная, – отозвалась Надя.
   – Ща пойду пошарю!
   Нашлись ещё пара стаканов, старый бокал, тарелка и вилка. Наде с Вовой налили пива, Тане дали бокал и плеснули водки. Кто-то достал из пакета квашеной капусты. Порезали хлеба.
   – Перепишу лю-бовь и со-чи-ню е-ё на-о-бо-рот! – подпевала Маринка,  наматывая капусту на вилку.
   – Жасмин всегда клёвая, – сказал Рома.
   Он сидел, заложив руки за спинку дивана, развалясь, но будто в каком-то напряжении. Таня глядела на него с большим вниманием (её всегда поражало, как можно сидеть расставив так широко ноги, – обязательно ведь что-то порвётся).
   – Выруби эту хрень! – сказал Клим. – Давай «Нирвану».
   – Во это нет! – заявила Маринка.
   – Ну «Духаст».
   Маринка пожала плечами.
   Клим докурил, поднялся – и бухнулся на край дивана. Светка поморщилась: ей чуть не залило телефон. Он щипнул её за бедро.
   – Ау! Дай написать.
   – Сама дай.
   – Чё?
   Светка повернула голову.
   – Выпить.
   – Ну пей!
   «Рамштайн» отгремели. Отгремели «Тату» и «Любэ». Опустели бутылки. Маринка с Витьком танцевали под Зёму.
   – Диджея на мыло! – повторял Клим.
   – Да господи, – сказала Светка. Оставив диван, она добралась до колонок и начала рыться в дисках и флэшках, ничего не разбирая в потёмках.
   – Рома, «Руки»-то где?
   – Там ищи.
   Открылась дверь. Отряхиваясь от снега, вошли трое парней: двое высоких и один низенький.
   – Ай молодца! – крикнул Рома и засмеялся.
   Он долго не мог остановиться. Его смех передался Витьку, а потом и Маринка залилась визгливым хохотом, хотя вошедшие ничего смешного не делали. Саня был серьёзный молодой человек, спортивного вида, бритый наголо, в расстёгнутой куртке, а двое с ним – Гасан и Миша, оба с бородками, в чёрных пуховичках и трениках, выглядели сурово.
   Светка нашла «Руки Вверх!», и через минуту все – Рома, Маринка, Витёк, Надя-Мультик, Вова, сама Светка, даже Клим, очутившись на танцполе, запрыгали, как очумелые. Таня тоже танцевала – у неё всегда получалось под «Руки Вверх!» – и не чувствовала себя Таней-дурочкой.
   – Они всегда такие! – сказал Саня таджикам. – С пятого класса дружим!
   – А эта кто? – спросил Гасан, указав на Таню.
   – Дура местная, прибилась, – отвечал Саня, приплясывая с банкой пива в руках. – С деревни соседней, там бичи угорели – отец, мать, дядька и брат. Её вытащили живую, тётка сюда взяла. Три года живёт!
   Гасан слушал, открыв рот.
   – Ни хьрэна сибэ!
   – Она тормозная, лыка не вяжет! Девки говорят, ворует и даёт всем!
   Он хлопнул его по плечу.
   Таня слышала, как заберут её скорей, увезут за сто морей, – и прыгала, как мячик, а цветные пятна носились в темноте, прилипая к лицам, штанам, стенам, окнам, рукам, бутылкам и потолку.
   – Хорошо, что пришла, молодец! – крикнули ей на ухо.   
   Музыка кончилась, началась другая. Маринка замелькала по комнате.
   – Сюда идите!
   Гасану и Мише выдали по стакану с коктейлем.
   – За дорогих гостей! – сказал Рома.
   – За встр!.. – Маринка упала на диван, разлив рюмку.
   – Всё, укаталась, – сказала Светка.
   – Ха-ха, – обиделась Маринка.
   Через некоторое время Витёк лежал на полу возле Маринки, напевая «Облака, белогривые лошадки». Светка, сидя на подоконнике, пыталась что-то найти в телефоне. Вова и Рома о чём-то спорили (кажется, о футболе). Надя и Миша танцевали в обнимку (он упирался ей носом в грудь), а Гасан и Саня, стоя на коленях у стола, мерялись силой. Клим опять сел в углу. Таня поймала на себе его взгляд – и отвела глаза в сторону.
   Вдруг он оказался рядом.
   – Пошли потанцуем!
   Она поднялась со стула. Он взял её за талию, прижал, шепнул что-то. Таня в это время думала, пахнет от неё водкой или нет. Она не знала, умеет ли танцевать медляк, и боялась, что на неё смотрят. Когда включили «Скутера», Клим её отпустил. Снова можно было исчезнуть в музыке, стать мерцанием волшебного шара на потолке.
   И тут она услышала знакомый – т о т  с а м ы й – смех. Всегда наступала эта минута (Таня её чувствовала), когда кто-то начинал тихо смеяться, – и она понимала, что смеются над ней.
   Подошёл Рома.
   – Чё распрыгалась?
   Таня молчала.
   – Чё вылупилась, говорю?!
   Он дал ей пощёчину.
   – Ты кто такая?
   Маринка весело засмеялась.
   – Чё припёрлась, бичиха? Чё надо?
   Рома схватил Таню за волосы и держал, а Клим стоял рядом.
   – Вы мне девку не троньте! – кричала Светка, снимая сцену на телефон.
   Рома кивнул Климу, тот влепил Тане подзатыльник.
   – Пошли!
   – Куда? – спросила Таня.
   – Туда! – ответил Рома.
   Её отвели в «темнушку». И правда, там ничего не было видно (Таня однажды зашла в эту комнату и разглядела что-то вроде буфета). Не успела она осмотреться, как её толкнули в спину, нагнули, стукнув головой о дерево. Таня трепыхнулась, но сильная рука крепко её держала.
   – Стой на месте, – сказал Рома.
   – Я... пустите!
   Таня совершенно растерялась. Она закричала, но голова была прижата к столу, и получилось не очень громко.
   Музыка бухала в соседней комнате, Таня едва слышала саму себя.
   – Помогите! Пустите! – просила она, вздрагивая от страха.
   – Стой, говорю.
   – Э, вы чо дэлаитэ?
   Гасан стоял в проёме, посвечивая фонариком на телефоне.
   – Мужское дело, – усмехнулся Клим. – Чё не видел?
   – Нихарашо! –  крикнул Гасан.
   – Чё?
   – Нихарашо, я тибэ гаварю!
   – Присоединяйся!
   – Ты чо, ни понял?!
   Гасан толкнул Клима, тот отлетел к стенке, а телефон упал на пол.
   – Сука черномазая! – огрызнулся Клим, но предпринимать ничего не стал.
   – Э, брат, – Рома хлопнул Гасана по плечу. – Попутал, что ли?
   – Чо?!
   – Я говорю, попутал...
   Не успел Рома договорить, как получил с размаху. Что-то щёлкнуло, будто поломало ветку в лесу. Рома завизжал и вцепился в Гасана. Таня выбежала из «темнушки», вся растрёпанная, с вытаращенными от ужаса глазами.
   – Господи! – сказала Светка, положив руку на грудь. – Ребят, там чё такое?
   – Музыку, музыку выруби! – скомандовала Маринка.
   Таня ничего и никого не видела. Она схватила какую-то одежду, распахнула дверь  – и кинулась вон.

   Таня шла по ночной деревне. На ней болталась старая рабочая куртка (она её набросила, когда убегала от Коноплёвых), в которой было зябко: холод с порывистым ветром залетали за шиворот. Ноги, обутые в чужие кроссовки, месили снежную кашу грязью и камушками.
   Обычно Таня, когда её обижали, оставалась, терпела и думала, что сама виновата. Получив подзатыльник или пощёчину, она улыбалась, стараясь быть проще. Всех это устраивало. Всем нравилось, когда она приходила на вечеринки в «дом-на-отшибе».
   Теперь она боялась, что за ней гонятся, и без конца оборачивалась. Два раза падала, едва не улетела в канаву за фонарным столбом. «Какая грязная, – удивлялась Таня, разглядывая штаны и рукава куртки. – Тётя Аня меня убьёт!».
   Пройдя несколько домов, она повернула обратно. Всё плыло и мутилось перед глазами, тошнота подступала и отступала. Таня села на землю (ей полегчало), но встала – и вновь повернула.
   Можно было пройти километр через поле и добраться (по той же дороге) до ближней деревни. Там стоял дом, брошенный и пустой. Ей захотелось туда.
   Отовсюду летел собачий лай, заставляя чувствовать себя в чём-то виноватой, едва не воровкой. Заиграла музыка. Таня услышала чьи-то голоса.
   Она шагнула с дороги – и пошла полем.
   Снегу нападало по щиколотку. Ветер стал ледяным. Пятно наверху почти уже скрылось за серой, непроницаемой пеленой. Впереди ничего – лишь тёмно-светлое и светло-тёмное. Таня решила, что пойдёт прямо, не остановливаясь, до тех пор, пока не выйдет на дорогу.
   Она шла и шла, снежная мгла вокруг сгущалась и редела. «Куда я пошла?», – подумала Таня. Такое огромное, бесконечное поле. Можно ходить кругами целую вечность. Таня поняла, что могла заплутать. «Что я буду делать? Кто найдёт меня тут?» – спрашивала она не себя будто, а кого-то поблизости.
   Таня устала. Ей показалось, что лучше сесть (а ещё лучше лечь) на землю – такую близкую. Может, и ветер утихнет? Она прошла немного, еле передвигая ноги, вяло убирая с волос и одежды налипший снег. «И так ни фига не видно...» – бубнила Таня себе под нос – как вдруг наткнулась на что-то. Она нагнулась и увидела собаку.
   Таня убрала снег, пригляделась. Она поняла, что это была за собака: ей вспомнилась дворняжка – та самая, худенькая. Ходила по улице взад-вперёд. Сидела однажды под фонарём, ночью, на остановке. Пару раз она встречалась ей у магазина – спала на морозе, вся в инее. Лохматенькая, жалкая. Виляла хвостом, если кто-то шёл мимо. Никто её не кормил.И сама Таня старалась не обращать внимания, когда та смотрела на неё отчаянным взглядом.
   Но всё же Таня дала ей кличку: она звала её Лялей. И Ляля теперь лежала перед ней – окоченевшая. Страшная. С застывшими пустыми глазами. «Потрёпанная, больная, – подумала Таня. – Никто во всей деревне не помог бы ей».
   – Лялечка, – невольно вырвалось у неё. – Бедная...
   И Таня – неожиданно для себя – залилась слезами. Она плакала и плакала, вспоминая Лялю. Никогда в жизни она так не плакала. Слёзы текли по её лицу, капали на куртку. Таня не могла остановится и всё причитала. Чем сильнее она ревела, тем ей становилось теплей. Она сидела, закрыв ладонями лицо. «Я должна отдохнуть, – сказала себе Таня. – Побуду здесь, с моей Лялечкой (нельзя её оставлять одну)».
   Таня открыла лицо – и увидела перед собой пушистую рыжую собаку с белыми пятнами. Она виляла хвостом и, высунув язык, глядела на Таню.
   – Гав! – подала голос собака.
   – Ой!
   Таня отпрянула.
   – Ляля, это ты?
   От внезапной радости у Тани ёкнуло на сердце. Она подалась вперёд, обняла её и долго не отпускала, а когда отпустила, Ляля принялась носиться вокруг неё, то исчезая, то появляясь из темноты.
   Наконец Ляля села и вновь посмотрела на Таню.
   – Ну пойдём-пойдём, – сказала Таня, вставая.
   – Веди меня, Лялечка, – говорила она, а собака, убегая и возвращаясь, не упускала её из виду.
   Так они шли. Но вот Ляля остановилась и замерла. Таня догнала её и тоже остановилась. Она пристально глядела на что-то впереди.
   – Ты чего? Пойдём!
   Ляля не двигалась.
   – Что ты, красавица?
   Таня присмотрелась – и заметила огонёк. Он показался ей странным, однако она направилась туда, а Ляля побрела за ней.
   Чем ближе они подходили, тем более всё прояснялось. Таня увидела большой, ярко освещённый стол, а за столом – людей. Ей стало тревожно, и как-то приятно, когда она поняла, кто эти люди.
   Над головами висела красивая люстра, освещая застолье (Таня очень удивилась, догадавшись, что держаться ей не на чем, ведь потолка нет), тогда как то, что было кругом, тонуло во мраке с пролетающим снегом.
   Первым, кого узнала Таня, был брат Ваня. Потом она узнала маму. Там были её отец и дядя Саша, двоюродный брат Митя и ещё кто-то. Все улыбались и ели. Таня поглядела на стол. Салат в кастрюле, жареная курица с картошкой, огурчики, две бутылки водки, порезанный хлеб на тарелке. В какой-то момент трапеза прервалась, люди отложили вилки и ложки в сторону, о чём-то задумавшись. Дядя и батя оба сидели как усатые истуканы. Таня всматривалась в родные лица, не понимая, отчего все стали такие серьёзные.

   Ой-й, то ни ве-чер, то ни ве-е-че-е-ер
   Ой мне-е ма-лым мало-о-о спало-о-о-ось, –

   затянула мама зычно и громко, как только она умела.
   – Фальшиво ноты берёшь! – оборвал её Ваня.
   – Да? – сказала мама. – Ну попробуй сам! Музыковед хренов.

   Ой ма-рос, маро-о-с,
   Не-е ма-рось ми-ня! –

   пропел Ваня с издёвкой.

   Не-е ма-ро-ось ми-ня-я-я-я,
   Ма-я-гоо ка-ня-я-я-я!

   Отец подхватил, но песня как-то не пелась – и всё расстроилось.
   – Молодцы, – сказала мама.
   – За чей счёт банкет? – спросил дядя Саша (как всегда ехидно).
   – За мой, – ответила мама (её низкий, хрипловатый голос звучал, как труба, – отчётливо, резко и как бы сверху). – Пенсию получила.
   – И всю потратила.
   – Ты вообще молчи.
   – А мои не в счёт? – удивился Ваня.
   – Что «мои»? Вам с дядей Сашей дешевле дома сидеть.
   Ваня опустил глаза, а дядя Саша опрокинул стопку и крякнул.
   – Сидеть – так со скуки одичать можно. А к тому пожару мы отношения не имеем!
   – Мы с батей в клубе дров нарубили, – напомнил Ваня.
   – Ну да, – мама махнула рукой. – Копейки эти... За свет уплатили – почти всё. Так хоть посидеть да пожрать по-людски. Собачья жизнь!
   – Точняк! – сказал дядя Саша.
Таня приметила табуретку, подошла и села с краю. Ляля, поскуливая, устроилась у Таниных ног.
   – Такая смешная, – сказала Таня, погладив её по пушистой голове с торчащими ушами.
   Ляля смотрела на неё доверчиво, но с каким-то испугом, будто не совсем узнавая.
   – Вы берите, берите, пока я добрая, – говорила мама. – Чё сели, как бедные родственники? На кухне вон ещё дымится.
   – Натаха, ты королева! – сказал батя и чмокнул маму в щёчку.
   – Уйди, – она отпихнула ладонью его красную физиономию.
   Дядя Саша усмехнулся в усы. Таня отметила, что мама стала полнее, но лицо осталось худым. «Где её очки?», – подумала Таня, и они тотчас же появились. «Хорошо. А то ведь она ничего не видит».

   Е-е-сли-и б зна-ли вы-ы
   Ка-ак мне до-ро-ги-и, –

   начала мама. Ляля заскулила громче.
   «Бедная, – догадалась Таня. – Кушать  хочет».
   – На моя, –  она протянула руку – и взяла со стола кусок хлеба.
   В этот момент все обернулись, уставившись на Таню.
   Никто ничего не говорил, только метель свистела.
   Таня съежилась.
   – А, и ты здесь, падла! –  сказала мама. – Чё припёрлась?
   – Жрать захотела, – хмыкнул Ваня.
   – Жрать! – закричала мама. – Жрать-то всегда хочется! И шляться, да? На меня смотри, курносая!
   – Да где ей...
   – Я говорю, на меня смотри!
   Через очки мамины глаза казались такими злыми – выпученные, ярко-голубые с красными прожилками.
   – Мало мы тебя били?
   – Я не такая.
   – Чё?
   – Я не такая! – повторила Таня.
   Её затрясло в ознобе.
   – Ты ещё повозражай мне, тварь!
   – А где твои фингалы-то все? – спросил батя с тупым сочувствием. – Как будто прошли все...
   – «Прошли все»! – скривилась мама. – Довольная – удобно устроилась! Отделались от неё, да? Зачем я тебя только вообще родила. Лентяйка! Уродина!
   Таня посмотрела на тех, кто сидел за столом, – снова они застыли, глядя в одну точку, как восковые статуи. Только мама говорила, и в её голосе звучало что-то металлическое.
   – Что это, по-твоему, а?
   – Стол.
   – Дура!  В с ё   э т о   –  что?
   Таня заметила перед собой тарелку. На тарелке лежали две картофелины, селёдка и кусочек хлеба, который она взяла.
   – Говори, мерзавка!
   Таня молчала. Ляля, своим мягким теплом, грела её ноги под столом, но она уже не могла согреться.
   – ПОМИНКИ! – прогремел мамин голос.
   – Что?.. Какие поминки?.. – послышалось отовсюду.
   – Простые, – сказала мама. – Нету нас! Заслонку закрыли – вот мы и сдохли,  как миленькие.
   – Кто закрыл?
   – Ты и закрыла, гадина!
   Лица людей побелели, вытянулись. Налетел ветер. Люстра качнулась, размашисто и со скрипом. Свет заходил ходуном.
   Какое-то странное существо, а вовсе не Танина мама, таращилось на неё с другой стороны стола. Та, кто была её мамой, стала похожа на рыбу с человечьими руками.
   – Щас мы нашу девочку воспитаем!
   Она взяла вилку и, раскидывая посуду, потянулась к Тане. «Какая длинная!» – ужаснулась Таня, поняв, что мама скоро до неё дотянется. Она поглядела себе на руки, сплошь усыпанные красными, воспалёнными точками – следами от вилочных уколов. Ей хотелось кричать, но рот не открывался, а ноги будто примёрзли к земле.
   Вдруг Таня услышала глухое рычание из-под стола. Она почувствовала лёгкий толчок. Ляля прыгнула и вцепилась зубами в узкую, бледную мамину ладонь. Вилка брякнулась об тарелки.
   –  Дрянь! – завопила мама. – Я не разрешала водить шавок в дом!
   Таня видела, как она схватила нож и ударила им Лялю. Ляля взвизгнула, шатнулась и упала.
   – Мама! – испугался Ваня. Он залез на стол, ухватился за люстру, – она тотчас рухнула с грохотом. Всё погасло.
   – Ляля! – крикнула Таня.
   Поднялся снежный вихрь. Ничего не было видно.
   Таня пробиралась наощупь. Её руки нашли что-то.
   – Ляля? Это ты?
   Она обняла её крепко.
   – Спите, девочки мои, – сказал кто-то над головой.

   Таня очнулась и увидела круглое, яркое пятно. Она не могла понять, где оно, – то ли на небе в облачной рвани, то ли быстро мелькает поблизости, перемещаясь туда-сюда.
   – Здэсь она! Сюда гани! – послышалось рядом – и отлетело с порывом ветра.
   На краю поля стояла полицейская машина с включёнными фарами. Вереница следов тянулась по снегу, теряясь в темноте.
   – Чё там?! – кричали из машины.
   – Живая! Нису!
   Гасан поднял Таню на руки.
   – Ляля... – шептала Таня.
   – Чиво?..
   Гасан, нахмурясь, огляделся и обнаружил мёртвую собаку под ногами.
   – Дворняшька.
   Он быстро понёс Таню к дороге. Раз на ходу обернулся, – и уже ничего не увидел.
   Скорая, подъехав, сигналила что есть мочи.
   Таню поместили в машину. Она разглядывала знакомые и незнакомые лица, а перед тем, как двери захлопнулись, бросила странный, тоскливый взгляд в сторону поля. Недовольная врачиха и шутливый медбрат, и Гасан, даже участковый с оперативником радовались, что ничего не случилось.
   Метель улеглась, всё стихло. Небо очистилось. Над полем растёкся мягкий, задумчивый свет. И стало как-то по-особенному спокойно.
   Ведь это был март.