Умирать не согласен. Марк Соболь

14 декабря 1934 года 16-летний Марк Андреевич Соболь был арестован по доносу товарища и осуждён по статье «антисоветская агитация и пропаганда». Почти два года он отбывал срок в лагере с последующей высылкой. Выйдя из лагеря работал грузчиком, телефонистом, лесорубом в Ростовской области, буфетчиком, разнорабочим, счетоводом, завальщиком на шахте, актёром.
 В годы великой Отечественной войны - сапёр, командир отделения. Старший сержант. Ранен, контужен. Награжден орденом Красной звезды и медалью "За отвагу".
У Марка Соболя вышли восемь сборников стихов и книга воспоминаний.

ЖИВАЯ ВОДА

На кромке переднего края,
лишь крикнуть успевший: «Вперёд!»,
он знает, что он умирает,
не верит, что насмерть умрёт.

Слабеющий взор ещё ясен,
земля под плечами мягка,
и он умирать не согласен,
покуда плывут облака,

и тоненько тенькает песня –
струною травинка дрожит,
и ворон в своём поднебесье
ещё безучастно кружит...

Не дрогнул солдат от удара –
он просто упал навсегда.
А вдруг у дружка-санитара
во фляге – живая вода?!

Глоток, заживляющий души
до свадеб детей и внучат...
Но в сердце всё глуше и глуше
тупые осколки стучат.

Весь мир неподвижен и выжжен,
и больше не видно ни зги,
и ворон всё ниже и ниже
прицельно сужает круги...

...Про жизнь рассуждая толково,
прикинув свой жребий земной,
я знаю: случится такое
когда-нибудь и со мной.

Но, яростный, стреляный, старый,
которому всё – не впервой,
дождусь я того санитара
с той самой водою живой.

В атаке, в дороге, в палате,
где б мой ни окончился путь,
на это меня ещё хватит –
из фляги солдатской хлебнуть.

ПЕСНЯ БЕНА

Тяжёлым басом звенит фугас
Ударил фонтан огня
А Боб Теннели пустился в пляс
Какое мне дело
До всех до вас?
А вам до меня!

Трещит земля как пустой орех
Как щепка трещит броня
А Боба вновь разбирает смех
Какое мне дело
До вас до всех?
А вам до меня!

Но пуля-дура вошла меж глаз
Ему на закате дня
Успел сказать он
И в этот раз
Какое мне дело до всех до вас?
А вам до меня?

Простите солдатам последний грех,
И в памяти не храня,
Печальных не ставьте над нами вех.
Какое мне дело
До вас до всех?
А вам до меня.

ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО

Вы скажете: бывают в жизни шутки,
Поглаживая бороду свою...
Но тихому еврейскому малютке
Пока ещё живётся, как в раю.
Пока ему совсем ещё не худо,
А даже и совсем наоборот.
И папа, обалдевший от Талмуда,
Ему такую песенку поёт:

«Всё будет хорошо, к чему такие спешки?
Всё будет хорошо, и в дамки выйдут пешки!
И будет шум и гам, и будет счет деньгам.
И дождички пойдут по четвергам».

Но всё растёт на этом белом свете.
И вот уже в компании друзей
Всё чаще вспоминают наши дети,
Что нам давно пора «ауфвидерзейн».
И вот уже загнал папаша где-то
Все бебихи мамаши и костюм,
Ведь Моне надо шляпу из вельвета –
Влюбился Моня в Сару Розенблюм.

«Всё будет хорошо, к чему такие спешки?
Всё будет хорошо, и в дамки выйдут пешки!
И будет шум и гам, и будет счет деньгам.
И дождички пойдут по четвергам».

Вы знаете, что значит пожениться,
Какие получаются дела.
Но почему-то вместо единицы
Она ему двойняшек родила.
Теперь уже ни чихни, ни засмейся –
Шипит она, холера, как сифон.
И Моня, ухватив себя за пейсы,
Заводит потихоньку патефон.

«Всё будет хорошо, к чему такие спешки?
Всё будет хорошо, и в дамки выйдут пешки!
И будет шум и гам, и будет счет деньгам.
И дождички пойдут по четвергам».

Пятнадцать лет он жил на честном слове,
Худее, чем портняжная игла,
Но старость, как погромщик в Кишиневе,
Ударила его из-за угла.
И вот пошли различные хворобы:
Печёнка, селезёнка, ишиас...
Лекарство всё равно не помогло бы,
А песня помогает всякий раз.

«Всё будет хорошо, к чему такие спешки?
Всё будет хорошо, и в дамки выйдут пешки!
И будет шум и гам, и будет счет деньгам.
И дождички пойдут по четвергам».

Но таки да случаются удачи.
И вот уже последний добрый путь:
Две старые ободранные клячи
Везут его немножко отдохнуть.
Всегда переживает нас привычка.
И может быть, наверно, потому
Воробышек – малюсенькая птичка –
Чирикает на кладбище ему:

«Всё будет хорошо, к чему такие спешки?
Всё будет хорошо, и в дамки выйдут пешки!
И будет шум и гам, и будет счет деньгам.
И дождички пойдут по четвергам».

* * *

Постарел я. Всё иначе вижу.
Всё переменилось на путях.
Самолёт мой в небе неподвижен –
города бескрылые летят.

Улетают. Остаются тени –
горестные памятки о них.
Оттого земное тяготенье
в жилах отлагается моих.

По одной из площадей летучих,
в каждом отражённая стекле,
ты прошла. И я не знаю лучшей
женщины, возможной на земле.

На железных крышах пели хором
всех лесов российских соловьи.
Отдал чёрный мудрый добрый ворон
два крыла на волосы твои.

Сквозь толпищу чистых и нечистых,
сквозь кварталы доблести и зла,
весело, как вестник и как выстрел,
любящая женщина прошла.

Я себя ещё надеждой тешу –
чудеса случаются в пути...
Это было где-то в отлетевшем
городе. Любимая, прости!

До тебя дорогой самой ближней
сто эпох и тысяча веков...
И скользят по крыльям неподвижным
тени городов и облаков.

СОНЕТ

У ног текла недвижная река,
и мгла была холодной и осклизлой.
Казалось мне: вели по краю жизни
меня в ту ночь тропинка и тоска.

Но кто-то впереди издалека
сквозь эту тьму, как будто в укоризну,
сверкающею искоркою брызнул...
Как хорошо вдвоём у костерка!

И вот мы курим с лодочником старым...
– Ты приходи. Я переправлю даром,
но только лишь в одну из двух сторон.

А если вдруг костёр не вспыхнет жаром
в глухую ночь под этим чёрным яром,
так ты покличь. Меня зовут Харон.