Банделава

               
                Низкая душа, выйдя из-под гнёта, сама гнетёт.
                Ф.М.Достоевский
   
   Все его звали Банделава. Какое у него было имя – никто не заморачивался, да и зачем это солдатам, а тем более офицерам... Может, его земляки и знали, и бормотали между собою на своём наречии…
   Появился он в ленкомнате нашей девятой батареи, как и все – бледно. Потом уж начали присматриваться к нему. Выглядел он необычно: седые островки, как плешины, на коротко стриженой голове, седые виски, на широком плоском сером лице короткий, чуть вздёрнутый нос. Крепкий, широкий, выше среднего роста. Явно, старше нас. Но почему? Таких у нас больше не было.
   Имел Банделава и ещё некую особенность. Когда обнажал короткие тёмные зубы с грязными золотыми коронками на клыках - это называлось улыбкою - губы его широкого рта змеились, особенно, когда он, ворочая своим непослушным языком, говорил на плохом русском с сильным акцентом, блеклые, бутылочного цвета глаза его останавливались и стекленели. Улыбка являлась неуверенной, настороженно-заискивающей.
   Хозяин всего этого добра, конечно, знал за собою сию слабость, и, в зависимости от ситуации, пускал в беспощадный бой либо тихоголосую жёсткость, если не жестокость, либо льстиворечие. Всё это производило на нас неприятное впечатление. Да мало ли нам, зелёным пацанам, чего могло казаться!?
  Как-то всё-таки узналось: учился в институте, в Челябинске, и его за что-то попёрли. И вот теперь он служит в седьмой батарее нашего третьего артдивизиона наводчиком. За что и получил впоследствии, как отличный солдат, лычку ефрейтора. Как и до этой лычки таскал снаряды в качестве орудийного номера. Во время учебных стрельб, потный, размашистый, расхохлившийся, как большая жёлтая птица в песчаной пыли полигона, крутит он ручки наводки гаубицы Д-30, и каска сползает ему на глаза, вот тогда он и становится похож на киношного широкомордого фашиста. Может, и по ассоциации, мы защищаем в начале 70-х рубежи нашей великой Родины в ГСВГ.
   Сталкивались мы с ним в короткие и редкие минуты отдыха в ленкомнате нашей девятой батареи – играли в шахматы. Ко мне он никак не обращался и не здоровался. Чаще проигрывал он, и это задевало его кавказскую гордость, но, тем не менее, искал встреч, битв за доской. Перехаживал, возвращал ход-два назад, я протестовал, призывал соблюдать правила и даже пытался ставить фигуры на место, он замахивался, ощерившись, шипел, что прибьёт меня тотчас же. Я расстраивался – проигрывал, и учился играть на таких условиях. Почему же совсем не бросил с ним сражаться? Остальные играли ещё слабее. Шахматных соревнований в полку не проводилось. По выходным, под громкую музыку «Маяка» из репродуктора – всегда спортивный праздник… в парадной форме. Мы не должны были расслабляться, ГСВГ отводилось, как объясняли наши командиры, продержаться ДВА часа до подхода основных сил из Союза. Мы бы продержались дольше…
   В середине лета, пред дембелем, объявили, что наш призыв едет на целину, как говорили в то время - помочь колхозам и совхозам в уборке урожая. Поговаривали, что забросят на Алтай. В военных билетах вымарали записи личного оружия: автомат и холодное оружие, то бишь штык-нож, с которым мы ранее всегда ходили во внутренний наряд в своих подразделениях. Нас отстранили и от этой службы - мы вкушали свободу – ждали приказа на сборы и выезд из Германии. Но приказ всё не поступал, и нас переправили на полигон под Ораниенбаумом, каждого в свою обойму, в летние лагеря, чтобы мы не болтались без дела в расположении полка и не наладились массово бегать в самоволку.
    Наш дивизион стоит лагерем в реденьком сосново-берёзовом леске на краю песчаного полигона. Палатки выстроены ровными рядами, по ранжиру, хозслужбы запихнуты в рощицу позади них.
  Походным хозяйством дивизиона (ПХД – котлы на колёсах и ящики с продуктами) вот уже более полугода заведует Банделава, поднявшийся с первого этажа на третий, на мансарду (мы её называем массандра), где квартируется взвод управления дивизионом, и возвысившийся теперь до чина младшего сержанта.
   Как вступил в должность, на учениях, в тёмную осеннюю пору, где-нибудь в перелеске, при секущем холодном дожде, он, Банделава, не гнушался подменить у котла, на раздаче, вымотавшегося поварёнка. Приметливо углядев в неверном свете прожектора какого-нито захудалого солдатика, типа непонятного Хамро, пристроившегося в бесконечную очередь за скудной пайкой каши во второй раз, окрысившись, бил крепким дюралевым половником по голове. Надо сказать, подобные манипуляции проделывали многие, но бил он по гулкой каске не каждого.
   Ходит он ныне, загребая песок невесть, где добытыми подержанными кроссовками, не спеша, ноги враскорячку - шествует - досматривая порядок на своей вотчине. Лицо его ещё более расширилось, обретя вид круглой жирной лепёшки-пышки, образовалось пузцо, ремень свисает, как у нас говорят, до самых яиц, лоснившиеся от жира на бёдрах и коленях брюки тоже подались вниз.
   Днём в жару и дождь спит он под тентом, в кузове ГАЗ-66-го, стоящего в жидкой тени деревьев – сторожит продукты от вечно голодных и вороватых сослуживцев. Ночью спит там же.
   Утром, после завтрака, меня отпускают на все четыре стороны. Стараясь не попадаться на глаза офицерам, сразу ухожу за пределы лагеря: обследую окрестности, наблюдаю за лесной жизнью, смотрю, как по расхлябанным колеям гудят машины, доставляющие бочки с водою - для жизнеобеспечения нашего полка, выискиваю жидкую редкую землянику и другие ягоды. Далеко от лагеря не отдаляюсь, помня и чувствуя приближение обеда.
   Свободою наслаждался недолго, наш командир батареи, Валерий Иванович Шестопалов (из сети: Академия Генштаба, военный советник в Афгане, награждён за храбрость, полковник, умер в 2003г., в г. Пушкин, 55 лет), навесил мне на ремень чужой штык-нож и приказал в ночь заступить на охрану и оборону вверенных мне походных котлов. Отстоял смену. Комбату это понравилось, и, как злостного нарушителя какой-то дисциплины, определил меня в помощь наряду по кухне: мыть и драить котлы после обеда – с молодыми. Он любил это делать, чтобы было позорно.
   -Вот, Банделава, возьми дедушку, пусть потрудится на кухне во благо Отечества.
   -Есть, товарищ старший лейтенант! – угодливость так и сияет на лице младшего сержанта.
   Как только комбат отходит - невысокий, крепенький, щегольские чёрные усики, носки начищенных сапог врозь - коньковый ход - я сажусь в тени на пенёк.
   -А ты почему сел? Приказ есть?!
   -Пред всякой малой работой должен быть большой перекур, - я не смотрю на возвышавшегося предо мною младшего сержанта. Что будет дальше, всё, до тоски, мне известно.
   -Я сказал, рядовой, бежать бистро на кухня! Работать!
   -Тебе надо – ты и работай.
   -Читто!? Я приказываю: встать при старшим по званья! – Он уже кричит, слюни срываются с его тонких губ, до меня, пока, не долетают, подступается ближе, но не на столько, чтобы достать. Он не совсем дурак, в восьмой батарее у меня крепкие друзья - земляки, он знает это. Да и трус он: ни разу не ходил в самоволку – жар пытался загребать чужими руками…
   Из-за котла высунулась любопытная фигура, потом ещё одна. Я смотрю в упор в его бесцветные глаза.
   -Иди отсюда, - говорю спокойно. Лицо его перекашивается от бессильной злобы.
   -Я тибе виибу на целина. Будешь пахать на кухня, весь целина мой мылница таскать, – шипит он тихо, наклонившись ко мне.
    Я молчу. Верно, он не знает точно, что мы едем на мою родину. Да и мы не знаем… На целину в этот год войска не отправили. Поехали из ГСВГ в следующем, 1975 году.
   Вскоре, по ранней осени, было тому подтверждение…
   Все старослужащие, кто как мог, готовились к дембелю, задача номер один: «натоптать» чемодан с вещами зарубежного производства из «Военторга», и не только - иначе ты ЧМО, возвернувшийся из-за бугра ни с чем… Для этого нужны были немецкие марки. Заиметь деньги составлялось из нескольких способов. Первый: копить с получки – бесперспективный вариант, нужно было тратиться на личную гигиену и приличный, уставной вид. Охота и побаловать себя в солдатской чайной конфетками или большим вкусным, за марку, коржом с лимонадом. Второй: отпускники привозили из Союза радиоприёмники «ВЭФ», «Океан» и другие – помельче; блоки сигарет с фильтром «Космос», «Ява», «Стюардесса», «Столичные» - и толкали немцам. Третий: в своём отделении или взводе дедушка забирал десять марок из пятнадцати у салаг; у молодых сержантов, пришедших через полгода после учебки из Союза – по обстоятельствам. Конечно, не поголовно обирали, всё зависело от того, как ты себя поставишь… И ещё статья дохода - подрыв боеготовности Вооружённых сил СССР – бензин, аккумуляторы.
   Мой крепкий земляк закидывал себе на плечи железные двадцатилитровые канистры с бензином и дул без передыха, как на трёхкилометровом кроссе, через лес по прямым, как стрела, просекам в соседнюю дорф к камрадам- владельцам личного пластикового транспорта «Tрабант». Пустые канистры Петруха забирал в следующий «самоход», если покупателю они не понадобились.
   Приходилось и кооперироваться, наш полк находился на одной территории с танковым, аккумулятор из чрева железного друга весом около шестидесяти килограммов приходилось тащить в плащ-палатке вдвоём. Денег хватало и на спиртные напитки - в бутылках различной формы и величины в цветных этикетках - красочно располагавшихся на полках сельского магазинчика.
   Прознал о подвигах моего земляка и Банделава. С большими трудами выкроил две канистры топлива со взводного 66-го (приказал своему зачуханному водиле нацедить), заманил Петруху в укромный уголок, глядя пытливо в лицо, наказал вернуть канистры:
   -Понымаешь, Пётр, мине нэлзя не поставить на место, сам знаишь. Хорошо?
   -Будь спок, Банделава, всё будет в ажуре! – мгновенно смекнув, широко разулыбался Петруха.
   Неделю рыбачил Банделава неуловимого, удачливого похитителя бензина.
   Глядя весёлыми честными глазами на недоверчивого младшего сержанта, Петруха поведал:
   -Только выхожу на прямую наводку к дому ганса, глядь, ВАИ на 66-ом выскакивает из-за поворота и прёт прямо на меня – деваться некуда. Сбросил в канаву и тягу в лес. Потом вернулся, немец маячит, туту, мол, забрали и уехали.
   Банделава не смотрел на Петруху, слушал, потупив голову.
   -Немец, вроде, честный, не первый раз ему таскал, - зачем-то добавил Петуха, размахивая руками в подтверждение своих слов, пригасив чёртиков в глазах.
   Банделава поднял голову, на рядового не смотрел, смотрел в сторону.
   - Не хорошо обманывать, Пётр.
   - Стоп, Андроп! Ты мне не веришь!? Ну, тогда иди туда сам! И спроси у немца.

   В 1990 году, навеки поражённый судьбою и делами нашего великого земляка, взобравшись на Пикет, бродил я в жаркий полдень среди шума и гомона людей по неистребимому бессмертнику-траве, заодно и высматривая знакомых, увидел издали, и заорал на всю гору:
   -Банделава!!!
   Откуда он мог здесь взяться!? Не приехал же он из своей Грузии к Шукшину! Как приехали тысячи людей со всех концов света на праздник. То был он: шуганулся испуганно, засмотрел по сторонам, но остановился. Снова: здоровый, широкий, упитанный, с откровенным пузом, широкое лицо, сбоку на ремне через плечо непрезентабельная пухлая чёрная советская сумка. И никакой реакции.
   -Как ты здесь оказался? – спросил я по-простому.
   -Я здесь, в городе, преподаю, - махнул вниз, под гору, на Сростки и горизонт, - доктор наук, - пробормотал он всё так же тихо, невнятно, с некоторым нажимом на последние слова, и даже вызовом. Конечно, я не поверил: лет прошло не так уж и много после службы в Советской Армии. Я молчал, видно, говорить было не о чем.
   -А это моя племянница, - указал он на дебелую девицу их кровей, скромно стоявшую в сторонке, и, как мне показалось, тоже чем-то напуганную. Постоял, посмотрел, и, как-то боком, как будто его клонила на сторону тяжёлая сума, вышагнул из зоны дискомфорта – и растворился в толпе, давя и топча нашу алтайскую землю с неубиваемым бессмертником.
   Конечно, я не поверил, но! доктор наук, не хухры-мухры (знавал я докторов наук и даже академиков, звания и степени они заслужили в зрелом возрасте). Принялся, всегда зело сомневаясь, между делом, отслеживать, собирать сведения, фиксировать факты и события. В телевизоре увидел, что он баллотировался в депутаты КЗС, но не прошёл.
   В институте, по месту работы, где он подвизался по научной части, угодил в неловкое положение, связанное с финансовыми махинациями, и выбыл.
   Из Б-ска он исчез, куда – никто не знает, кто с ним общался и работал. Пропал человек на долгие годы, но, как оказалось, не насовсем. Как-то вспомнился, видимо провидение поучаствовало, уже во времена высоких технологий, с помощью интернета, нашёлся: посмотрел фото, узнал, чем занимается Михаил Евграфович (вот как его зовут-величают, оказывается), в сети всё есть, общая картина, так сказать. И нашёл то, что и ожидал узнать: птицу видно по полёту.
   Теперь он защищён депутатским мандатом Госдумы РФ трёх созывов и связями. Доктор наук, академик, директор и ещё много чего. Член какой он партии, мне не интересно.

   По написанию сих воспоминаний, я предложил моим знакомым почитать рукопись. Вскоре пошли слухи, суждения, пришлось выслушать мнения людей как о мемуарах, так и об авторе. Ждать пришлось недолго: в газетке этого городка вышла, можно сказать, разгромная статья, в которой однобоко и предвзято разъяснялось «произведение» (как это означено в статье). Статья заканчивалась письмом «представителя трудящихся» - всё в добрых традициях прошлого. Вот это письмо.
   «Уважаемая редакция. Этот пасквиль на заслуженного и уважаемого человека написал завистливый человек, конечно, неудачник по жизни – вот он и отомстил за справедливое отношение к нему Михаила Евграфовича. Я знал этого хорошего человека и учёного, мне посчастливилось потрудиться с ним восемь лет бок о бок, и, кроме добра и помощи, я ничего от него не получал.
   Электрик и сантехник института Алексей Геродонтович Горшко - Фазьев».