В поисках дерева часть II

Часть вторая.
 
Александр Витальевич в который раз внимательно вглядывался в ровный красочный слой на старом холсте.  Несмотря на въевшуюся пыль, изображение зимней голландской деревушки, примостившейся у обрывистого морского берега, светилось тихим, блёклым светом. Шероховатости - еле заметные следы кисти художника, утраты - пятнышки неправильной формы, чуть  заметная сеточка кракелюра на живописном слое, — всё это волновали его, не меньше, чем сам пейзаж.

Небольшая бухта, укрытая тёмным мыском, словно отгородилась от моря, бушевавшего на заднем плане. Там у горизонта гибельно кренится белый парус, готовый от штормового ветра разлететься в клочья; исчезающая среди пляшущих волн лодка обречена и невероятными усилиями едва держится на поверхности. Низкие, тяжёлые свинцовые тучи косматыми своими краями почти касаются ревущих и кипящих волн. Это всё там, во внешнем неспокойном мире, а здесь же, на переднем плане покой и тихий свет зимнего солнца. Застывшие, укутанные в плащи фигурки на берегу; несколько человечков в потешных камзолах и шляпах скользят на коньках по глади застывшей бухты, смешно оттопыривая ноги в стороны. Зимний лес близко подступает к деревне: огромные стволы, перекрученные, словно извивающиеся гигантские змеи, занимают почти всю правую сторону картины. Над ними едва заметные штрихи парящих в зимнем небе птиц. Под диковинными ветвями пара сборщиков хвороста, согнувшись под ношей, бредут по зимнику в сторону домов с остроконечными крышами.

«Секрет они знали какой? - удивлялся он, замирая от волнения, - Небо мрачное, шторм, будто наступает конец света, паруснику хана полная, деревья, как чудища огромные, зима, стужа, а жизнь идёт себе своим чередом. Живут селяне, зябко им, бывает страшно, но весело живут! И невдомёк им, а может и наплевать, что где-то там в море гибнет парусник. Главное, что здесь в деревне всё размеренно, без суеты, в домах горит свет, полыхает огонь в печи, жить уютно и спокойно. Так же спокойно, как вчера, так же будет завтра, и через год, а может и через столетия ничего не изменится в этой деревушке.»

***
Впервые эту картину он увидел в коммунальной квартире в доме на Клинском в начале лета семьдесят пятого в Ленинграде.
Был у него отпуск, в кармане заработок за три месяца - вполне приличные деньги для стажёра-геофизика в полярной экспедиции - и душевное томление, простительное для всякого, кто только что после опасного и многотрудного похода вернулся в звенящий, шумный и полный неожиданностей город.
На тот момент он пребывал в возрасте Исаака Ньютона в пору его размышлений о гравитации, другими словами, говоря без обиняков и излишней словесной шелухи, было ему двадцать пять. Вероятно этим объясняется возникшая в нём потребность к размышлениям, обобщениям и глубокомысленным заключениям, а может быть, он что-то знал о Ньютоне и решил если не последовать его примеру, то хотя бы поразмышлять о чём-то, вроде гравитации. 

В ту ночь, правильнее было бы сказать в тот час, поскольку шёл второй месяц полярной ночи, он отправился снимать показания приборов и внезапно почувствовал в области мозжечка нечто духоподъёмное. Нужно сказать, что в это время над его головой и далеко вокруг в небе колыхались красно-зелёные волны северного сияния, и он решил, что это свербение в затылке есть знак его связи с космосом или по крайней мере с геомагнитным полем Земли. Типа, астрал и вибрация энергий. Вот тут-то его посетили редкие по оригинальности мысли о времени и пространстве, об эсхатологических ожиданиях, что человек, в сущности, песчинка в бесконечном космосе и вся жизнь есть суета сует. 

Несколько позже обнаружив полное сходство своих озарений с тезисами некоего Экклезиаста, был он тем неприятно удивлён и потерял интерес к теме. Но в тот момент, глядя на игру электромагнитных возмущений он решил, что отныне его социальная миссия, можно сказать, долг - призывать человечество сосредоточиться на личностном и духовном развитии.

Вскоре, возвращаясь в родной город и стоя среди сизого сигаретного дыма в тамбуре мурманского поезда, он легко и светло думал о будущих счастливчиках, которых он одарит своими лучезарными откровениями. Когда поезд подкатил к перрону Ладожского вокзала он решил, что самый верный выбор — это сводная сестра Нина – девушка, как ему казалось в то время, тихая, застенчивая и некрасивая.

Александр мысленно набросал краткий очерк наставлений, какие сейчас бы назвали «курсом по личностному росту» и, сойдя на перрон, прямиком отправился к месту её службы в Русский музей.

Нина немало удивилась и обрадовалась появлению заросшего бородой братца. Тот ввалился в комнату младших научных сотрудников прямо с чемоданом в руке и в унтах. Искусствоведы и реставраторы сдержанно пришли в недоумение при виде полярных унт: за окном пусть вяло и неохотно, но всё же разгоралось лето. Присутствовавшие незамужние сотрудницы верно распознали в нём холостяка, но вопреки естественному порыву и пренебрегая, замечу, с трудом пренебрегая его романтической наружностью, как по команде уткнулись в свои картотеки и описи экспонатов. 

Правда, одна, вероятно, наиболее подверженная весенне-летнему томлению, подошла к Нининому столу и попросила воспользоваться генеральным выставочным каталогом. При этом она царственно улыбнулась пришельцу, окинув того взглядом, заметила, что обожает смотреть «Клуб кинопутешественников» и особенно про полярников. Нине пришлось представить брата, дав ему сдержанно-положительную характеристику.
Вскоре наступило время обеденного перерыва, и все сосредоточились на принесенных с собой пакетах и баночках с домашней едой.

Нина наконец получила возможность радостно хлопнуть брата по плечу и поинтересоваться привёз ли он, как обещал, кусочек северного сияния или хотя бы научился языку якутских поморов? Добавив загадочно, что геомагнитные возмущения успокаивающе действуют на детскую психику. Александр Витальевич (тогда ещё Сашка), оставив без внимания расспросы, придал своему лицу просветлённость и произнёс короткую речь о бренности существования и ответственности человека за тех, кого прикормили. Приручили, поправила сестра и с беспокойством поглядела на брата.

Нина была младше его, но как многие женщины, обладала той мудростью, с которой женщины рождаются сразу, а мужчины, точнее часть из них, приобретают в результате долгого и многотрудного жизненного опыта.
Такая мудрость у женщин нередко проявляется в заботливой терпимости к эксцентричным житейским фантазиям мужчин вообще и старшего брата в данной текущей ситуации.

Стоически выслушав пятиминутный бубнёж о самопознании и духовных практиках, Нина достала из шкафа жестяную банку с дефицитным индийским листовым чаем и блюдце с увядшими дольками лимона. Она заставила его съесть лимон без сахара, после чего заварила чай.

-У тебя, Сашка, цинга и авитаминоз! - серьезно глядя на родственника заключала сестра, - оттого у тебя крыша немного съехала. Ешь лимон! Отпустит!

То ли цитрусовые накопили необходимое количество аскорбиновой кислоты, то ли слова сестры оказались целебными, но полярника на время отпустило.

После чая с бутербродами сестра повела братца прогуляться на свежем воздухе Михайловского сада. По дороге она рассказала, что за время отсутствия брата родила девочку Лизу. Да-да! Козёл куда-то исчез, растворился среди вагонов уходящих поездов, а Нина решила оставить ребёнка и родила сразу после его отъезда. Девочка при рождении весила чуть больше трёх килограмм, что она чудо как хороша. Счастливая мать добавила, что когда он получит справку от психиатра о вменяемости, то может прийти к ним на Литейный и познакомиться с племянницей.

Вытащив его на широкое крыльцо и спустившись под «сень дерев», она усадила брата на скамейку рядом с собой и заставила глубоко дышать. Когда он насытился кислородом до полного одурения, сестра безапелляционно заявила:

-Тебе нужна девушка! – и пояснила, - столкновение разных ментальностей, если и не приведёт тебя в чувства, то займёт время, которое ты тратишь на психологическую мастурбацию. Идём!

Она пружинисто встала и направилась к выходу из парка. Брат послушно зашаркал унтами по гравиевой дорожке. По дороге Нина объяснила, что не потащила бы его так далеко, что у них в отделе полно приятных и занятных девушек, но психологический климат в отделе сейчас не для знакомств. 

Представляешь, деловито ужасалась она на ходу, была у нас в отделе Света, девушка такая. Милая, симпатичная, насколько могут быть симпатичными искусствоведы. Появился у неё ухажёр. А потом раз! Ухажёр оказался аферистом – какие-то махинации с произведениями искусства! В общем, милиция, следователи, ужас! Он, мерзавец, и со Светой чувства разыгрывал не просто так, а из корыстного интереса. чтобы вовлечь её в свою преступную сеть. В общем его арестовали, а Свету уволили по статье, - она, дескать, делала липовые документы для его махинаций. Ужас! Стыл и срам! Жалко её дурёху! Вот теперь девчонки и боятся всяких знакомств с непонятными мужчинами.
- А ты в унтах, да ещё летом! Очень странен! - заключила она и расхохоталась.

Они пересекли Мойку, и пройдя по улице Халтурина, вошли через служебный вход в здание Малого Эрмитажа.
Читальный зал библиотеки, служивший одновременно и рабочим местом для сотрудников, был разделен высокими книжными шкафами на небольшие пространства. Это был некий прообраз современного “openspace” или производственное от тогдашних коммуналок.

За одним из столов сидела девушка. Она куталась в тёплый платок и что-то быстро записывала в тетрадь, поглядывая время от времени в раскрытую книгу.

-Оля, - перейдя на деликатный шёпот обратилась к ней сестра, - знакомься. Мой брат Шурик - полярник! Он только вернулся из ледяных торосов.  Общение с белыми медведями и отсутствие нормального человеческого общения породило в нём фантазию, что он Махатма Ганди. Шурка, ты откуда явился? – повернулась она к «полярнику».
- Посёлок Чокурдах, - послушно отозвался Александр Витальевич, разглядывая сидящую за столом, и поспешно добавил, — это в Якутии...  

Тонкая беззащитная шея, округлое лицо, обрамлённое копной каштановых волос, нежная детская кожа, еле заметный румянец на щеках и улыбка. Так безотчётно улыбаются люди, читающие правильные книжки и не испытавшие ни боли, ни предательства. Девушка подняла на него серые глаза, потом слегка покраснев, надела очки с большими стёклами и ещё раз уже внимательно взглянула на него.

-Чокурдах в Якутии? - переспросила она и встала, - а вы видели «Каменных людей» Сундуруна?
-Нет, не довелось!  - медленно ответил полярник, завороженно глядя на протянутую руку.
Осторожно, словно перед ним был хрупкий диковинный цветок, он взял её ладонь.  Ладонь была тёплой, приветствие вялым, словно Оля и не собиралась пожимать ему руку, а сделала это лишь для того, чтобы тот слегка коснулся её губами. Что собственно и произошло: Александр Витальевич медленно склонился перед ней и поцеловал дрогнувшие от его прикосновения тонкие, совсем невесомые пальцы.

-Ну вот, - ничуть не удивившись, подытожила сестра, - вы и познакомились. Я пошла! Сашка, приходи на Литейный!

***
Александр Витальевич тряхнул головой. Воспоминания рассеялись. Он нахмурился и, включив электропривод, укатил на кухню. Во рту от хреновухи было затхло и противно.  Воспоминания, словно талый лёд на черной воде, дробились, исчезали, но на их место всплывали новые. 

***
Он хорошо помнил, что влюбляться не входило в его планы. По крайней мере в ближайшие годы. В конце лето он должен был вернуться на станцию – затевалась совместная с американцами экспедиция на шельф. Год-полтора вдали от Большой земли скверно влияют на прочность уз Гименея, делая их хрупкими и малозаметными.  Может, конечно, сейчас, спустя столько времени, он попросту убедил себя в том, что был связан обетом безбрачия, и потому не остался. Возможно. Тогда нужно признать, что однажды проявленное малодушие, возвращается в виде инвалидного кресла или одиночества в пустом особняке. И нечего теперь искать оправдание в телеграмме-молнии, отзывающей из отпуска раньше срока. 

***
Так повелось с первого их свидания, что он встречал Олю на Дворцовой набережной, и они отправлялись гулять. Гулять с единственной целью быть рядом. Ходили, не выбирая маршрута, и не ограничивая себя временем. Подолгу бродили среди переулков Петроградской стороны; забредали на стрелку Петровской косы и молча стояли у воды, стараясь разглядеть за гладью Финского залива бастионы Кронштадта; вышагивали вдоль бесконечных линий Васильевского острова. 

Оля рассказывала о живописи давно ушедших эпох, а он, привирая, рассказывал о зимовке. Саша узнал, что Оля работает в отделе Западно-Европейской живописи, что мечтает побывать в Вене - она влюблена в Брейгеля, а самая большая коллекция его работ находится в Венском музее истории искусств. Однажды она поделилась сокровенным – Оля была убеждена, что старый мастер в Антверпене работал вместе с молодым Лейтенсом, потому как…

Александр Витальевич помнил, что послушно кивал, не вникая в тонкости раннего фламандского барокко, и смотрел на нежную кожу на шее Ольги, её губы и думал о том, когда же он её поцелует.

Неделю спустя, немного заикаясь и пугаясь своей наглости, он предложил ей посмотреть фотографии, которые сделал на зимовке: океан, берег, ледяной припай, белые медведи, друзья, пурга. Оля неожиданно согласилась. Спустя пять минут они очутились в его комнате в доме на углу Пионерской и Малого проспекта.

Эту комнату он снял ещё в учась в университете. Заработал первые деньги в стройотряде и смог, наконец, покинуть мало гостеприимный кров своего дяди.
Дядя Толя, брат умершей после долгих скитаний по больницам мамы приехал из Астрахани на похороны, да так и остался жить в их семейной квартире. Неимоверно быстро прописавшись и заделавшись ответственным квартиросъёмщиком он перевёз с берегов Волги тётю Клаву и двух двоюродных сестёр близняшек Веру и Варю.

Родственники с фамильной скоростью вселились и прописались, прибрав к рукам всё, что было в их с мамой доме, и установили свой порядок общежития. Не сразу, но юный Сашка понял, что его присутствие под общим кровом никак не входило в план дядюшкиного семейства.  Однако, выставить его за порог родственники не решались. Такой шаг мог наделать много шума и навредить репутации дяди Коли, который к тому времени заделался общественником и участником хорового кружка при ЖЭКе.
Его сепаратные переговоры с Сашкиным отцом, который давно жил своей семьёй, ни к чему не привели. Да и спроси тогда Сашу, готов ли он сменить один, ставший ему чужим, дом на другой, он бы загоревал. Мамина «двушка» хоть и теряла стремительно черты близкого и родного, но в ней сохранялся едва слышимый шелест той прошлой и счастливой жизни – отзвук детства. 
Суета и мерзость, сопровождавшие попытки лишить его этого, навсегда сформировали в нём стойкую неприязнь ко всякого рода родне. Единственным человеком, с которым он мог делиться своими горестями была сводная сестра Нина – маленькая, тихая, некрасивая и застенчивая, готовая всегда выслушать, пожалеть и которая не могла предать.

В общем, когда с обретением денег ему предоставилась возможность покинуть умерший для него дом, он зажил в этой комнатке отдельно ото всех. Саша надолго запомнил ту радость, которая обжигала его каждый раз, когда он переступал, возвращаясь, порог своей убогой комнатки. 

Быстро осознав независимость и повзрослев, он не замечал, вернее не придавал значения скромности бытовых удобств и отсутствию домашнего уюта. Он рано понял, что деньги, которые он заработал на комсомольских стройках, ворочая лопатой тугую смесь песка и цемента, дают ему осязаемую свободу от людей ему неприятных, да и от дураков тоже.  Если последних он молча обходил стороной, то с первыми он не отказывал себе в удовольствии говорить «нет!», а излишне навязчивым добавлять что-либо идиоматическое.
Такая позиция по его убеждению избавляла от большого числа неудобств, включая отношения без сердечности, обузу соответствовать чьим-то ожиданиям, необходимость «сглаживать углы» и «входить в положение».
Что ж, он зажил увлекательной жизнью.  Правда с годами к нему пришло понимание, что есть более тяжкое неудобство, которое никакой идиомой не проймёшь, – это он сам. Но это будет потом, а пока он был лёгок и весел, радовался, часто без причины, и с замиранием сердца смотрел на Ольгу. 

Его жилище отличалось аскетичностью, которое делало бы честь скиту схимника. Его это не тяготило, но подводя девушку к двери, он всё же с беспокойством подумал, достаточно ли устойчива психика этого невесомого создания и грохнется ли она в обморок при виде убранство комнаты. Впрочем, легкомысленно подумал он, при отсутствии такового убранство можно не заметить вовсе.   

Простота и лаконичность интерьера никак не смутили гостью. Ей, показалось Саше, даже нравилось этот минимализм. А может, ей нравилось всё, что было связано с ним? Кто знает?

Они сидели на узкой кровати, устланной пушистым китайским одеяло с гигантским изображением райских птиц, которое словно обещало то ли райское, то ли китайское будущее. Саша демонстрировал фотографии и в который раз с жаром рассказывал о зимовке, полярной ночи, о ветре, от которого раскачивает домики, о занесённых снегом палатках, умолчав о тоске по ночам, об ожидании долгожданного гула самолёта и о многом, о чём настоящий мужчина и полярник не расскажет, чтобы не показаться слабаком или позёром.   

А чай в граненных стаканах остывал на тумбочке – единственном предмете мебели. Тумбочка перешла ему по наследству от предыдущего жильца – санитара из морга. Чемодан, который сопровождал его в экспедиции, стоял посреди комнаты, как бы указывая, где проходит нулевой меридиан или что-то ещё очень географическое. Унты громоздились у дальней стены, загораживая отслоившиеся обои, а толстая куртка и невообразимого размера ушанка висели у входной двери, деликатно укрытые простынёй.

Фотографии были просмотрены не раз, и не два; комментарии и небылицы были выслушаны со вниманием и смехом в нужных местах; чай выпит, и светлый вечер сменился белой ночью.

Оля взяла Сашу за руку и подвела к окну. Перед домом рос тополь, его шевелящаяся масса листвы касалась стекла. Смотреть кроме как на тополиные ветви было не на что, да и за листвой ничего кроме противоположной стены с одним окном наверху ничто не радовало глаз. Только чуть шевелящаяся зелень листвы вокруг, будто они в коконе - только он и она и вокруг никого - будто их общая радость, общее молчание и стук сердец готовились к рождению чего-то нового. 
Однако они не думали об этом. Да они и не думали вовсе. Потому что когда стоишь так близко друг к другу, то мысли почему берут тайм аут и с любопытством наблюдают со стороны, что же произойдёт дальше. А дальше было робкое, словно наощупь прикосновение друг к другу, потом вспышка и сладкая темнота, прикосновение тел, касание губ и, конечно, поцелуй.

***

Он проводил Олю до Кадетской линии, где она жила вместе с матерью, и возвращался через Тучков мост. Порыв ветра, несущегося от стрелки Васильевского острова вдоль Малой Невы, застал его на середине моста. Он повернулся ему навстречу, и упругие потоки воздуха накрыли его: толкали в грудь, трепали волосы, студили лицо. Он рассмеялся. Просто так.

***

Александр Витальевич вспомнил то ощущение беспричинной радости и желание взлететь над свинцовыми волнами. В тот миг оно не казалось ему неуместным. Вспомнил и удивился. У него были увлечения до Оли. Однажды он чуть было не женился. Но с ней! С её появлением отпуск превратился в искрящееся с весёлыми оттенками сумасшествие. Так цветные стёкла витража превращают пасмурный день в бразильский карнавал с его безудержной, беспричинной радостью, с авантюрами и тайными знаками, где среди грохота барабанов и труб слышится женский шепот, пронзающий сердце, где лица как маски и маски как лица, где зыбка грань между испугом и детским счастьем, где страх не останавливает даже на краю бездны.
Только этим можно объяснить его необъяснимый поступок, который в итоге привёл к катастрофе, - он легко согласился на авантюру Жоры Филипповского.

***

Жора - его старший товарищ и кореш по дворовому братству – был прирождённым авантюристом. Талант к сомнительным аферам проявился у Жоры ещё в подростковом возрасте.

Они, Жора с Сашкой, жили в одном доме на Васильевском острове совсем рядом со Смоленским кладбищем. Однажды на воротах кладбища появилось объявление:
«Умираю от белокровия. Осталось жить три недели. Могу передать письмо или посылку. Письмо – 50 копеек, посылка – 1 рубль». Дальше шёл адрес и телефон с пометкой «Спросить Жору.»
Телефон в их коммунальной квартире стоял в общем коридоре на старой, дореволюционной консоли с тяжелой мраморной столешницей. Возле него в ожидании звонков дежурила энергичная 84 -летняя соседка Зинаида Феликсовна, которая состояла с «умирающим» Жоркой в «преступном сговоре». 

Когда к ним нагрянул участковый Кривоватых, то обнаружил в комнате Зинаиды Феликсовны одну коробку из-под торта «Сказка», рядом стояла ещё одна из-под босоножек фабрики «Скороход». Обе были заполнены доверху письмами и бандеролями, предназначенными для передачи адресатам на тот свет.

На вопрос участкового «Это как понимать, гражданка Зинаида Феликсовна?», та ответила, «У мальчика талант!» и что в конце концов, если «Гошик» сам не справится, то она с удовольствием доставит корреспонденцию по назначению сама. Ждать, мол, осталось недолго. После чего подлила участковому крепкого душистого чаю в хрустальный стакан в серебряном подстаканнике.

У самого Жорки при понятых была изъята жестяная коробка из-под таллинских леденцов с двадцатью восемью рублями и пятью копейками в монетах. Участковый отконвоировал малолетнего преступника до почты, откуда они вдвоём отправили деньги в Детский фонд имени В. И. Ленина. На том инцидент с потусторонней почтовой связью был исчерпан и протокол не составлен.

Афериста всё же исключили из пионеров, потому что пионер должен бороться с религиозным мракобесием, за коммунистическое будущее, а не вот это всё!

После окончания школы Жора и Сашка потеряли друг друга. Саша поступил в университет, а Жорка неожиданно успешно прошёл все испытания и был зачислен в «Муху» - в художественное училище в Соляном переулке. Учёба в окружении великолепного внутреннего декора училища изменили Жоркин подход к планированию и главное к тематике афер.

Будучи студентом он стал навещать магазин на Наличной улице – единственное в те годы место, где легально продавался антиквариат. Наблюдал, слушал, знакомился и, как он говорил, расширял связи. За ним закрепилась репутация бедного, но талантливого студента, бескорыстно тянущегося к кругу настоящих знатоков и ценителей искусства.  Иногда, растопив сердце очередного коллекционера, Жора проникал к тому на квартиру, заполненную стариной. Стоял перед стеной, до потолка увешанной картинами, изучал потемневшие от времени полотна, стараясь понять особенности письма, композиции, колеровки, - всё то, за что любители старины готовы были выложить солидные суммы. Гоша получал наглядные уроки, как отличить «вещь» от копии или от подделки. Старался понять, почему коллекционеры, меняясь картинами, в одном случае соглашаются на, казалось бы, неравный обмен, а в другом отказываются наотрез.

За время учёбы он энергично вошёл в профессиональное сообщество коллекционеров, но к потоку антиквариата, то струящегося как ручеёк, то бурлящего наподобие весеннего половодья, его не подпускали.

После окончании «Мухи» он непродолжительное время преподавал живопись в almamater, но как всякую творческую личность его сгубили вино и женщины. Жору попёрли из преподавателей, а заодно и из училища за аморальное поведение. Последнее заключалось в распитии югославского вермута с юными студентками в пустующих после занятий аудиториях.

Всё это он рассказал приятелю после того, как они, столкнувшись на проспекте Володарского, отправились в блинную на Фурманова, чтобы выпить портвейну и поболтать о прожитых годах. Словно и не было этих десяти лет!

-Семи, - поправил Жора, заедая портвейн маслянистым блином, - семи, Витальич.
Жора, перейдя на фамильярно - почтительное «Витальич», отдавал дань жизненному опыту друга и невзгодам, которые тот, как высокопарно выразился кореш, «претерпел в Заполярье». Себя он, однако, по-прежнему называл Жора.

-Можно было, конечно, заняться «фарцой», - пояснял он свой выбор жизненного пути, - но там, на «Галере» масштаба нет. Да и не эстетично: весь бизнес вместе с примеркой протекает в общественном туалете. Ты ж понимаешь! В общем, Жора сказал себе нет! Мелко это! Иная цель, иная жизненная страсть в душе моей угасли не совсем!

Обрывочные воспоминания чего-то литературного, а главным образом незавершённое воспитание порой рождали в нём странный симбиоз цитат и жаргона подворотни.
Его собеседник посмотрел на часы – ещё полчаса, и он помчится на встречу с Олей.

-Торопишься? – поинтересовался Жора, аккуратно вытирая замаслившиеся губы бумажной салфеткой.
Друг коротко рассказал об Оле. Рассказал легко, не таясь, как родному, потому что не было с кем поделиться своими чувствами, а так хотелось, что даже хотелось очень! А тут Жора – друг детства!
-О как! – приятель одобрительно хлопнул его по плечу, - а что за герла? Познакомишь?

Знакомить Олю с Жорой не хотелось ни одного раза, и он промямлил что-то об Олиной занятости, и вообще он скоро уезжает и хочет быть с Олей вдвоём как можно чаще.

-Да не вопрос! Нет так нет! Встречайся на здоровье! – великодушно разрешил Жора, наливая себе портвейн, - ты говоришь в Эрмитаже работает, в отделе живописи? Так мы с ней, считай, коллеги! Слушай, у меня к тебе предложение! 
Он рассказал, что сейчас плотно занимается антиквариатом. Там есть всё, что нужно: круг воспитанных людей, эстетика, гармония и приличный заработок. Но есть заминка - нет   стартового капитала.

-Витальич, старик! Ты подумай о своём будущем, о своём светлом будущем! Это ты сейчас богатый, но не век же за «северные» вкалывать?! Тебе же понадобятся деньги! Тебе девушку надо гулять! А если женишься, то хату обставить, машину купить! – закончил он.

Так вербовщики уговаривали сельских увальней записываться в матросы белоснежных каравелл и отправляли их вместо этого на галеры. 

- Ты ведь человек дела! Тебе и карты в руки! – он перешёл к формулировке предложения, - слушай, Витальич, план такой: я нахожу вещь, готовлю из неё товар и толкаю её за деньги, а ты башляешь за накладные расходы. Прибыль пополам.

Жорка перешёл к деталям. В городе полно квартир, где есть антиквариат. Особенно в старом фонде. Таких квартир, а вопрос он изучил, пол Питера. Народ там сговорчивый, не очень грамотный и не шибко держится за бабушкино наследство. На вопрос, как попасть в квартиры и втереться в доверие к обладателям антиквариата,

Жора с жаром посвятил приятеля в свой гениальный план.
-Дело в том, - зашептал он горячечно и опасливо оглядываясь, словно выдавал государственную тайну, - что последние полгода я служу в городской конторе по борьбе с клопами и тараканами – по-научному дезинсекция. Борьба эта в Северной Пальмире ведётся чуть ли не со времён Семилетней войны, т.е. уже пару веков. Представляешь?! Борьба неравная, беспощадная, с потерями с обеих сторон и главное – бесконечная.
-Так вот, - продолжил рыцарь жилкоммунхоза, - мы с тобой будем обходить квартиры, выявлять скопления членистоногих, а заодно инспектировать помещения на предмет антиквариата.

На второй вопрос, а как мы узнаем, что это антиквариат, Жора снисходительно улыбнулся. 
– Жора, - облизнул он свои полные губы, - разбирается в живописи вообще и в старинной в частности. Образование не пропьёшь!
-Поверь мне, Витальич, - продолжал он увлеченно и не забывая прикладываться к портвейну, - я с лёгкостью отличу Моне от Мане, так же как Рубенса от ван Дейка, а Снейдерса от де Воса. Хотя вряд ли они нам попадутся в этих заповедниках. Но какие -нибудь вещицы из музеев, что-то вроде «трофеев советских войск» наверняка отыщутся!

Они договорились. Договорились потому что Александр Витальевич торопился к Оле и не придал их договору особого значения, посчитав его забавным пустяком. Вторая причина заключалась в том, что он по-прежнему пребывал в эйфории беззаботности и любви.

***

Спустя три дня, он уже «был в деле». Всё начиналась весело и непринуждённо, как во время их детских забав с разбитыми окнами.
Коммунальная квартира на Клинском проспекте - пристанище и приют насекомых - находилась на четвёртом этаже старого доходного дома. После тщательного осмотра кухни, комнат и мест общего пользования Жора словно воплощение сразу трёх грозных судей Аида демонстрировал напуганным обитателям коммуналки места, где гнездились представители подотряда Hemiptera. Попутно в одной из комнат Жора обнаружил живописное полотно размером 42 на 65 сантиметров. Полотном это можно было назвать только изрядно выпив или из симпатии к хозяину комнаты – полному лысеющему мужчине в пижамных штанах и в майке с лицом руководителя кружка драматического чтения. 

«Полотно» представляло из себя тяжёлый деревянный прямоугольник, проще говоря, доску, струганную и тёмную с одной стороны и не менее тёмную со скрывающимся под ворсистой пылью и жирной грязью красочным слоем. 
Картинка стояла на верху шифоньера, заставленная ворохом старья: пыльная дамская сумочка, коробка из-под проигрывателя «Корвет -ЭП-003» и несколько старых грампластинок.

Будь на месте Жоры кто-то другой, он бы принял картину за разделочную доску для мяса, убранную за ненадобностью и до лучших гастрономических времён. Но Жоре достаточно было мельком увидеть едва выступающий из-за пластинок угол деревянного изделия, как он тут же подмигнул Александру.

-Что же, - откашлявшись, солидно произнёс Жора, обращаясь к хозяину комнаты, - будем оформлять? Запротоколируем, так сказать, рассадник и гнездовище клопов! Я бы сказал, главный источник всех бед и бессонных ночей всех здесь проживающим!
-Как, что такое, где? – испуганно запротестовал и поспешно прикрыл дверь в коридор, опасаясь острого слуха и праведного гнева соседей, невольный обладатель гнездовища и пижамных штанов.
-Зачем же так громко, товарищ? – понизив голос до интимного шёпота, с укоризной продолжил он, - соседи могут неправильно истолковать ваши слова, товарищ.
- Что тут толковать, гражданин? Взгляните сами! – грозно ткнул пальцем в верх шифоньера Жора, - хлам – друг и приятель клопа!
-Позвольте, это не хлам! -  тихим голосом взвизгнул хозяин, - а если и хлам, то я устраню! Незамедлительно! – тут же гостеприимно предложил, - Хотите кофе? Индийский, растворимый!

-Мы на работе! – с достоинством отрезал Жора, но тут же смягчившись, добавил, - за готовность сотрудничать с органами, можем пойти вам навстречу и хлам оптимизировать.
-Под оптимизацией, - пояснил Жора, - мы, специалисты понимаем изъятие подозрительных предметов с последующим их уничтожением. Но начнём по инструкции с инвентаризации. 

Сумочка и коробка, за ними пластинки и наконец картина были спущены хозяином вниз и осмотрены служащими жилкоммунхоза.
В сумочке оказался засохший букетик садовых цветов и тонкая пачка писем, перехваченных бельевой резинкой; коробка была пуста, что судя по выражению Жоркиного лица было подозрительно; пластинки из черного шеллака оказались записями обладателя бархатистого голоса артиста МХАТа Владимира Трошина с исполнением песен «Ландыши» и «Подмосковные вечера».
Затем Жора с показной брезгливостью взял в руки покрытую бытовыми загрязнениями доску и поднёс её к свету. Саша разглядел едва угадываемый пейзаж: дома, деревья, тусклое небо. 

Жора тем временем быстро оценил находку: старинная доска (не иначе, как дореволюционная, а может ещё старше), живописный слой с утратами, но в целом вполне сохранный и тоже старинный, - всё указывало на то, что в коммуналке сосуществовали клопы и некий раритет.

Приветливо улыбнувшись хозяину, специалист по дезинсекции объявил казенным голосом, что данный предмет представляет угрозу для строительства высшей формы социализма и несёт риск возможной тотальной, - тут он решил блеснуть неологизмом, - «клопотизации» всего дома! В связи с вышесказанным предмет изымается и будет подвергнут специальной обработке на не менее специальном полигоне в Парголово.

-Регламентом от  января 1937 года предусмотрена компенсация за утрату утилизируемого имущества, - строго произнес Жора и выудил из кармана пустой бланк «Жировки», в который вписал «рассадник клопов 1 шт.» и рядом сумму «семь рублей двадцать копеек». После чего торжественно вручил ошалевшему хозяину под расписку семь рублей двадцать копеек, которые до этого тихо истребовал у Сашки. 

Завернув в газеты оптимизированную картину и получив расписку, они покинули дом на Клинском. Шагая по дорожке, обсаженной с двух сторон кустами и молоденькими каштанами, Жора менторским голосом пояснял свои действия:
- Теперь нас никто не упрекнёт, что мы обманом заполучили раритет. Хозяин добровольно отдал нам шедевр и получил за него денежные средства, о чём свидетельствует расписка.

С этого момента вся эта затея с жилкоммунхозом и выманиванием чего-то ценного у обременённых клопами людей Сашке перестала нравится, но как его наставляла в детстве мама «Давши слово держись, не давши крепись», то он держался.

День спустя Жора позвонил: желает ли Витальевич присутствовать при экспертизе шедевра? Время у «Витальевича» было, и он согласился, решив, что «если запретить невозможно, то лучше возглавить» и не дать Жоре шанс угодить в милицию.
Они встретились у метро «Маяковская». Под мышкой Жора держал картину, завернутую в плотную маломнущуюся бумагу неопределённого цвета. Он раздражённо сообщил, что с самого утра его мучает жажда, и он не сдвинется с места, пока не пригубит хотя бы стаканчик пива. Пивбар «Двойное золотое». был тут же за углом на Невском.

Жажда у Жоры не проходила довольно долго. В конце концов, Саше удалось оторвать приятеля от источника живительной влаги и прихватив так, как сказал Жора, на всякий случай, бутылку портвейна «Три топора», - они отправились к эксперту на улицу Ломоносова.

Поднявшись по узкой, бывшей в дни царизма чёрной, а сейчас просто неухоженной и пахнущей метками местного кота, лестнице на пятый этаж, компаньоны остановились у двери. Перед их глазами висело целое панно в стиле поп-арт, где центральное место занимал звонок, а рядом с ним колонка из фамилий жильцов. Напротив каждого стояла цифра, означавшая, сколько раз нужно нажать кнопку звонка, чтобы искомый житель квартиры очутился на пороге. 

Жора минуты три изучал список, чтобы в конце концов сообщить приятелю, что он не может вспомнить фамилию эксперта. Он клялся, что прекрасно знает его и однажды даже был с ним на каком-то симпозиуме. Жора помнил, что они вместе выпивали в буфете, помнил, что тот преподает в «Кульке» - в Ленинградском институте культуры по отделению реставрации, - но вспомнить фамилию не мог.  На поверхности выпитого пива вдруг всплыло имя эксперта - Семён Семёнович, а следом оформилось воспоминание, что тот ведёт семинар у студентов на последних курсах.

С этих двух козырей Жора и зашёл, когда на его бесцеремонно длинный звонок, дверь открыла рослая женщина в несвежем махровом халате и с папиросой в зубах.
Выслушав Жору, она зычно позвала, обращаясь куда-то в темноту прихожей:
- Семён! К тебе студенты! – и скрылась в своей комнате, громыхнув напоследок дверью.  Стоящий в коридоре подростковый велосипед «Орлёнок» неторопливо сполз по стене на пол, жалобно звякнул металлической круглой коробочкой на хромированном руле и затих.

Спустя минуту появился Семён Семёнович Пименский, как он представился при знакомстве. Появился он так, как появляются преподаватели перед студентами – величаво и одновременно пристально заглядывая в лица. Сухо кивнув гостям, он пригласил к себе. 

«Студенты» вошли в просторную, залитую светом, комнату. У дальней стены стоял широкий стол со столешницей из струганного и отшлифованного дерева, на нём громоздились разнокалиберные банки с растворителем, льняным маслом и ещё с чем-то в непрозрачных тёмного стекла флаконах. Тут же рядком лежали тюбики с краской, кисти и кисточки. На прикрученном к стене деревянном щите висел чистый, как первый снег, лист ватмана и рядом вырезанная из журнала «Огонёк» репродукция «Вечернего звона» художника Левитана. Вдоль стен высились стеллажи с книгами. Александр разглядел зелёные с красно-белыми индейскими узорами корешки шести томов Фенимора Купера; у окна, занимая небольшой фрагмент стены под мрачными с серебряным тиснением обоями, стояла узкая аккуратно заправленная холостяцкая кровать; центр комнаты занимал круглый стол на тяжёлых ногах без стульев. Впрочем, единственный всё же нашёлся возле мольберта, на котором что-то пряталось, укрытое заляпанной красками серой тканью. 

Было очевидно, что Пименский был человеком одиноким. Одиноким, но не заброшенным. Одет он был с изысканной тщательностью вплоть до повязанного с аккуратной небрежностью шейного платка. Оливкового цвета модные вельветовые брюки и кремовая рубашка «Polo» выдавали в нём постоянного покупателя фарцы.

Тем временем Жора содрал со своей ноши бумагу и поставил картину на стол. Семён Семёнович склонился над ней, рассматривая, потом осторожно взял её за углы, понюхал, повертел в руках и внимательно рассмотрел оборотную поверхность доски. Достав откуда-то ватный тампон, издававший резкий запах, легко тронул им верхний угол живописного слоя. После двух-трёх прикосновений уголок вдруг  засветился чем-то жёлтым.
Пименский одобрительно крякнул и положил раритет на стол. 
- Жора, поздравляю! - произнёс он возвышенно, - тебе, наконец, удалось найти нечто приличное! Не Вермеер конечно, но что-то интересное. Через неделю будет понятно. Моя работа, молодые люди, обойдётся вам в семьдесят пять рублей. Оплата вперёд.

В то время как «Витальевич» расплачивался с экспертом, Жора на радостях от услышанного достал принесённую бутылку и два плавленных сырка «Дружба» в алюминиевой фольге. Семён Семёнович, быстро спрятав деньги в карман брюк, отодвинул в сторону первый и второй тома Фенимора Купера и извлёк из ниши три относительно чистых стакана.  Оказавшись рядом с бутылкой портвейна и картиной, они придали натюрморту, как выразился Семён Семёнович, некую концептуальность и законченность.

Они выпили. Внезапно раздался знакомый зычный голос: «Семён!», - и хозяин, побледнев, вскрикнул, что совсем забыл про оставленный на плите чайник, и тут же бросился вон из комнаты. До них донеслись негодующие женские крики, нудно-удручённый голос Пименского, затем дребезжащий звук упавшего ведра и короткий звон оплеухи. Всё стихло.  Вскоре появился смущённый Пименский. Одной рукой он приглаживал вздыбившиеся на затылке волосы, в другой нёс исходящий паром чайник, прихваченный несвежим полотенцем. 
Жора, чтобы сгладить неловкость, быстро разлил остатки портвейна по стаканам.

***

Прошло несколько дней. Жора куда-то пропал. На телефонные звонки не отвечал. Однажды он всё же появился. Поздно вечером он возник на пороге комнаты. Усевшись на подоконник Жорка стал нудно выспрашивать про Олю: чем занимается, круг её профессиональных интересов, как выглядит, в каком здании эрмитажа её можно найти.

Саша терпеливо отвечал, но в конце разговора показал Жорке кулак и посоветовал не соваться к Оле. Жора хихикнул и сказал, что даже не собирался, а вот его мама, которая работает в молодёжной редакции Ленинградского радио, ищет для интервью молодого искусствоведа. После чего хлопнул ревнивца по спине и ушёл. Ушёл и снова пропал.
Сашка был даже рад его исчезновению –дни напролёт он проводил с Олей, а если не с ней, то с мыслями о ней.

Как – то в полдень на выходе из метро «Горьковская» он неожиданно столкнулся с Пименским. Тот узнал его, и мягко прихватив за локоть и, воровато оглядываясь, отвёл в сторону.
-Как же так, молодой человек? - негромко, но выразительно спросил Семён Семёнович, - работа сделана, а вы не платите. Нехорошо!
-Как это? – решительно высвободился Саша, - как это не платим? Вы, товарищ, забыли? Семьдесят пять рублей!
-Да, это трудно забыть, - неожиданно согласился реставратор, - но это были деньги за тот труд! А за этот?

Саша внимательно всмотрелся в холёное лицо преподавателя «Кулька». Вроде трезв, глазки не бегают (в книгах про жуликов всегда пишут, что жулики, когда обманывают, не могут ничего поделать с глазками, и те непрестанно бегают), смотрят с укоризной, словно и в самом деле его упреки справедливы.

-Послушайте, - примиряюще сказал Саша, - я же не против, но откуда взялся «этот» труд? Почему вы вдруг вспомнили о нём спустя неделю?
-Почему вдруг? – занервничал Пименский, - вовсе не вдруг! Позвонил Жора с деликатной просьбой! А вы знаете, сколько стоит в наше время деликатность? Вот, не знаете! Жора молокосос, но даже молокосос в курсе, что такое деликатность!
-Так это Жора! – рассмеялся Жорин подельник, - а он мне ничего не говорил.
-О! – горестно воскликнул Семён Семёнович и всплеснул руками, - доверься и тебя непременно обманут! Куда катится мир?!
-Нет-нет! – заволновался Саша, опасаясь, что его могут принять за обманщика и жулика, - если Жора, то конечно! Сколько?
-Двадцать! – с достоинством произнёс Пименский.
-Однако! – с уважением заметил полярник и полез в карман, - однако, деликатность нынче в цене!
-А как вы думали? -  следя за действиями по поиску денег отреагировал Семён Семёнович, - в нашем деле без неё никак!

Получив деньги, он загородился от случайных взглядов и пересчитал пятёрки и рубли.
-Всё в порядке, - кивнул и впервые за встречу улыбнулся, - одна просьба. Так сказать, деликатность за деликатность. Воздержитесь, пожалуйста, от упоминания моей фамилии. А вас могут спрашивать. Воздержитесь, молодой человек! Жору я уже попросил. Воздержитесь!
После чего реставратор сухо попрощался и, мгновение спустя, растворился в толпе.
 
***

За окном смеркалось. День угасал, а Александр Витальевич всё так же сидел перед картиной и разглядывал то, что должно было обозначить имя автора.
Едва различимые в правом нижнем углу буквы на тёмном поле: «Gy…sb… L.. yt…ns» - Гейсбрехт Лейтенс. Чёрт бы побрал Жору, Пименского, Гейсбрехта Лейтенса и его самого, того, кто ввязался в авантюру с клопами!
Старик оторвался от картины и оглянулся. Сумерки, затопившие комнату, сгустились, давая простор давно ушедшим образам и событиям. Александр Витальевич, вглядываясь в давно ушедшее, хмурился и горько вздыхал. Время от времени он одёргивал себя: что теперь-то горевать? - и снова горько вздыхал. 

***

Однако, произошло событие которое оказалось, как гром среди ясного неба, как снег на голову, было ни к селу, ни к городу, самый что ни на есть «нежданчик», - короче, произошедшее была совсем некстати!
Судьба - дама независимая от нашей воли и сознания - распоряжается нами, не спрашивая нашего мнения, игнорируя наш законный интерес и не спрашивая, готовы ли мы к повороту судьбы или нам нужно дать время на обдумывание и на подготовку? Что-то в книге судеб в той части, которая касалась Александра Витальевича, произошло – то ли листы склеились, то ли пишущий заснул над его страницей. А может неведомому Провидению стало скучно наблюдать за вяло текущей его судьбой, и оно решило придать всему некую живость. Так или иначе, поступившая телеграмма с вызовом в Якутию была вестником нового и резкого поворота судьбы не только скромного геодезиста, но и целых государств.

Американская комиссия по исследованию Арктики по непонятной ей самой причине резко ускорилась и послали запрос на разрешение совместной с СССР экспедиции на шельф. Конгресс, поражаясь своей оперативности и единодушию конгрессменов, неожиданно одобрил и выделил деньги, что автоматически вылилось в сообщение Ленинградскому Институту Арктики, что, мол, давайте! Будем сообща разведывать глубины океана и материковый шельф. И это…не забудьте пригласить известного вам молодого геодезиста, того самого!

Сообщение это вызвало немедленную реакцию в тихих московских кабинетах. Серьёзные люди посерьёзнели ещё больше: предполагаемое событие относилось к масштабу международного, сулило разрядку напряжённости и развитие мер доверия! Что-то вроде совместного космического полёта «Союз-Апполон», только без сигарет.

Серьёзные люди кивнули в трубки правительственной связи, и всё завертелось.
Грянул невидимый хор: «Партия сказала надо, комсомол ответил есть!», а следом дружбу утверждающее «Если бы парни всей земли вместе собраться однажды могли!» и тут же в телефоне по межгороду на переговорном пункте на Герцена: «Ты, Сашка, включён в экспедицию!» 

В качестве обязательного приложения положительная характеристика, поддержанная парткомом, заверенная горкомом и ответственными товарищами из Большого дома на Шпалерной – как никак, а контакт с вероятным противником. К этому прилагались его квалификация и опыт, которые, как известно, не пропьёшь, плюс английский на уровне fluent! 
«Ты счастливчик, Сашка! Осталось заручиться благосклонностью к твоей персоне самого Дандыкина и вперёд!» Дандыкин, если кто не знает, всесоюзный и самый главный полярник и покоритель Северного полюса.

А как же Оля? Задал он, повесив трубку межгорода, себе естественный вопрос.
Как всё некстати и не по плану ухаживания! Саша только вчера впервые подарил ей третий букет цветов! Тоже вчера и тоже впервые он подумал: «Мы будем жить долго и счастливо!». А теперь? Что с ними будет? Он растерян, он не знает, что ей сказать, чтобы услышать от Оли единственно правильный ответ: «Саша, я буду ждать!»

***

Александр Витальевич в своём настоящем, которое для Сашки было далёким будущим, в который раз за всё прошедшее с той поры время выругался:
- Будь он неладен этот Лейтенс!
Ах, Лейтенс, ах фламандское барокко, ах, как всё вышло бестолково и нескладно!

***

Оля влетела в его комнату словно валькирия – горящий взор, решительные складки в углах рта и улыбка воительницы, предвкушающей победу.
У него перехватило горло. Он не был готов к разговору о разлуке.

-Представь, - заговорила она, едва сдерживаясь. Однако гордость триумфатора рвалась наружу.
-Представь, - повторила она с торжествующей улыбкой, остановившись перед ним, - заявляется к нам в библиотеку твой Георгий! Он ведь твой? Друг детства и наперсник? Так он сказал. Он забавный! Правда? В руках держит что-то, завернутое в газету. Мнётся, такой застенчивый! Просто умора! Говорит, что ты отрекомендовал меня, как эксперта Западноевропейской живописи и, мол, я если что, помогу. Спасибо тебе, конечно, за комплимент, но ты предупреждай! А то я сидела дура дурой! – она рассмеялась.

-Я не посылал… - попытался возразить Саша, но в ней клокотало возбуждение, причина которого была ему пока непонятна. 
А Оля была охвачена своими чувствами настолько, что не обратила внимание на его растерянное блеянье и продолжила рассказ.

Жора, смущаясь и путаясь, поведал ей историю своей прабабушки, которая происходила из обедневшего дворянского рода каких-то голландцев, приехавших в Россию ещё при Петре.

-Жора голландец? – оцепенел на краткий миг Александр Витальевич, то есть Саша, и тут же убеждённо отрезал, - врёт!
-Ха! – рассмеялась Оля, - он так и сказал, что ты никогда в это не верил. Он рассказал, что в двадцать первом году после Кронштадтского мятежа в Петрограде арестовывали всех аристократов, дворян чиновников. Даже поэта Гумилёва арестовали! Бабушка Георгия, опасаясь репрессий и обвинений, будто вся их семья голландские шпионы, сменила фамилию, а дед, чтобы заделаться пролетарием, пошёл работать в депо на Финляндском вокзале. Но я не об этом!

Оля залилась счастливым смехом и, усевшись рядом с ним на кровать, прижалась к нему и тут же продолжила:
- Тут он, то есть твой друг Георгий заговорщицки делает большие глаза и кивает, мол, не здесь! И шелестит газетами !

Внутри у Саши всё похолодело. Просто так Жора не мог припереться к Оле, да ещё что-то притащить с собой! 

Тем временем Оля продолжала рассказывать, захлёбываясь от восторга. 
Жора, значит, просит её, смущаясь и поминутно прося прощения, выйти в коридор, чтобы не беспокоить коллег. Они выходят и он, подойдя к окну, разворачивает газеты. 
-Я ахнула! Ты не поверишь! Перед мной был «Мастер зимних пейзажей» - безымянный голландец из шестнадцатого века! Ты помнишь, я тебе рассказывала?
Он не помнил, но почёл за лучшее кивнуть, чтобы не потерять нить повествования.

Жора стал, спотыкаясь на каждой фразе, объяснять, что этот артефакт, мол, из поколения в поколение хранилась в их семье. Бабушка рассказывала, что доска досталась ей от прабабушки, которая берегла её как семейную реликвию, доставшуюся от голландских родственников. Никто не подозревал, что это картина. Родители, представляешь, капусту на ней шинковали!

-Оля, - попытался привести её в чувство Саша, - не верь ни одному Жоркиному слову! Я его знаю, как облупленного! Он мелкий аферист и проходимец!

Оля замолчала, удивлённо глядя на него.
-Как ты можешь? Он ведь твой друг! Друг детства, а ты о нём такое, да ещё и за глаза! – она укоризненно покачала головой и тут же улыбнулась, - тебе просто неловко, что ты не успел меня предупредить. Не переживай! Меня это нисколько не затруднило! Он ведь помог мне сделать открытие! 

Она снова вся засветилась и увлеченно продолжила. 
Там же у окна она внимательно осмотрела доску. Видишь ли, такими, сделанными из дуба и обработанные по специальным технологиям, пользовались художники Антверпена в шестнадцатом веке. Она даже нашла этому подтверждение! Нашла тут же, у окна! Цеховое клеймо, выжженное на тыльной стороне – две ладони. Но самое главное, что она обнаружила – подпись! Она сохранилась не полностью, но по буквам, которые можно разобрать, она предположила, что автором является Лейтенс, Гейсбрехт Лейтенс! Да и сам пейзаж говорит об этом: композиция, сюжет, техника, - всё подтверждает её догадку.
-Ты представляешь?! – засмеялась она счастливо, переживая заново что с ней произошло.

Саша живо представил. Оля в немом восторге первооткрывателя стоит перед их сомнительной находкой в клоповнике и от счастья не в силах пошевелиться.  Первая, впервые! Что может сравниться с этим чувством? Гордость, восхищение, счастье!

-Ты понимаешь, - она посерьёзнела, - в такие моменты исследователь одерживает победу над временем! Ты только подумай, забытый всеми мастер вдруг открывается новому поколению ценителей! Это ли не чудо?!

Она вскочила, и лихорадочно блестя глазами и, кажется, едва замечая Сашу, быстро заходила по комнате, взахлеб продолжая свой рассказ.
- Невероятное событие!  Удача! - по её лицу блуждала улыбка сумасшедшей, - ты понимаешь, что это такое?! Подпись!! Теперь известно имя «Мастера зимних пейзажей»! Он уже не безвестный голландский живописец! Лейтенс! Понимаешь, Лейтенс! Я открыла миру его имя! Имя, что было скрыто от исследователей веками!

-Зачем он приходил? – мрачно спросил Саша, боясь услышать ещё какую-нибудь пакость, на которую Жора был большой мастер.
Оля, словно птица, остановленная в полёте, замерла на мгновение, а потом рассмеялась:
-Ты что, ревнуешь? – потом сделав серьёзное лицо, но сквозь эту маску всё равно пробивались искрящие разряды смеха.

Она пояснила:
- Георгий обрисовал ситуацию. Видишь ли, Саша, твой друг детства оказался в очень затруднительном положении.
-Ты, как настоящий друг, мог бы оказать товарищу поддержку! – осуждающе заметила Оля и продолжила, - он хочет помочь бедной старушке воссоединиться с дедушкой.

Саша живо представил аккуратную, крепенькую и седовласую Софью Спиридоновну из второй парадной, которая и была бабушкой Жоры. Сколько он помнил, дедушка Жоры умер ещё накануне Финской войны и Софья Спиридоновна свято чтила его память, наведываясь к нему на могилу по общегосударственным праздникам и по тем дням, которые были дороги только ей и Жоркиному деду.

По рассказам друга-афериста семья бабушки до войны жила в доме на Курляндской улице. Многоэтажный дом с облупившейся штукатурской над аркой и с чахлым палисадником до сих пор там и стоит. Потом началась Отечественная, была блокада, эвакуация, и по возвращению в Ленинград Софья Спиридоновна вместе с Жоркиной мамой, тогда ещё студенткой университета, поселилась на Васильевском острове. А его дедушка как лежал на Ново-Волковском, так и лежит там до сих пор. 

Странно всё это, подумал Саша, но не рискнул иронизировать по поводу нелепости воссоединения просто потому что это не хорошо.
-Так вот! – энергично продолжила своё повествование Оля, - для этого ему нужны серьёзные деньги.
- Серьёзные деньги по нынешним временам — это сколько? - осторожно спросил Саша.
- Георгий сказал, тысячи три-четыре.
-Ничего себе! А так…- Саша, пытаясь выпутаться из путаницы мыслей и чувств, подбирал нейтральное слово, - естественным, так сказать, образом воссоединиться с дедушкой разве нельзя?
-Георгий сказал, что никак!
-Вероятно, - насторожился Саша, - я мог что-то пропустить пока был в Якутии.
-Мог! Не мудрено! Жить среди белого безмолвия, вдали от страны, от новостей – это же ужас! Как ты выдержал? В стране столько всего произошло!  – она искренне переживала о месяцах, проведенных им без занятий по политинформации, и решила тут же восполнить пробел в его мировоззрении и стала перечислять, загибая пальцы на руке, - возобновление строительства Байкало-амурской магистрали! Самый длительный полёт в космос! Американцы закрыли лунную программу! Разрядка напряжённости! По этому поводу было даже постановление правительства. Вражеские голоса, правда, говорят, что наши пошли на значительные уступки из-за поправки этого… что-то связанное с веником…
-С веником? –его брови от изумления полезли вверх, но застряли где-то на середине лба, не в силах двигаться дальше. Усилием воли он всё же взял себя в руки и решил, что исправлять уступчивость правительства уже поздно, значит нужно принять сам факт уступки и как-то жить с этим дальше.

-Вспомнила! – воскликнула Оля, - поправка Джексона-Веника! Из-за того, что наши не дают нашим же евреям эмигрировать в Израиль.    
-Подожди, - он поднял руку, пытаясь остановить мгновение и дать себе шанс справиться с обрушившейся на него информацией, - не будем торопиться! Давай разбираться. Мы точно говорим об одном и том же?
-Давай! – засмеялась Оля и чмокнула его в щёку.
-Жоркина бабушка, - начал Саша, - Софья Спиридоновна, которая вообще-то ещё вполне крепкая старушка, хочет объединиться с дедушкой…не помню, как его звали, потому что никогда не видел. Впрочем, Жорка тоже его никогда не видел и знает только по рассказам.
Ну конечно! – горячо согласилась Оля, - он и не мог его видеть, потому что тот последние двадцать лет живёт в Израиле.

Саша не считал себя чрезмерно впечатлительным, то есть, он был восприимчив к различного рода неординарным событиям, будь то встреча с белым медведем этой весной или отвалившееся при посадке колесо ИЛ-14. В конце концов, он был в состоянии управлять своими эмоциями и при этом сохранять чувства меры в их выражении и эстетического вкуса, но тут он потерял связь с реальностью и на некоторое время впал, говоря языком психологов, в прострацию. Спустя какое-то время, он вернулся из небытия и подозрительно спросил:

-Кто тебе сказал про дедушку в Израиле?
-Георгий, конечно! - удивилась его непонятливости Оля.
Саша закрыл глаза и сделал два глубоких вдоха. Стараясь не волноваться, он уточнил:
- Пять минут назад Жорка был голландец! А теперь он еврей?

-Видишь ли, Саша, - внимательно посмотрев на него, Оля терпеливо начала объяснять. 
Так объясняют простейшую арифметическую задачу в интернате для людей с ограниченными когнитивными способностями.

- Его родственники по линии бабушки имеют голландские корни, а по линии дедушки у Георгия в роду были ашкеназы. Хотя это не имеет никакого значения, потому что все мы в СССР живём как историческая общность людей - советские народ, но когда дедушка из Союза переехал в Израиль, он мгновенно стал евреем-ашкеназом. Это вот такая разрядка напряжённости!

Выслушав, Саша всерьёз подумал, что его пребывание в экспедиции странным образом повлияло на мироустройство. Он оставил Ленинград и в целом СССР в устойчивом состоянии перманентного строительства коммунизма, а вернувшись, обнаружил, что бабушка друга детства, пережившая блокаду, выжившая в эвакуации и сохранившая жизнь своей дочери, стремится переехать в Израиль, где царит, как всем известно, «израильская военщина», притесняющая палестинцев во главе с героическим Ясером Арафатом. При этом, несмотря на тот факт, что мы поддерживаем борьбу народа Палестины за самоопределение, она готова покинуть Родину ради воссоединения с покойником-дедушкой, который каким-то непостижимым образом стал евреем и оказался в «земле обетованной» в буквальном смысле!

Это было настолько абсурдно, что Саша после некоторого колебания отказался от попыток понять, что вообще происходит, и решил сконцентрироваться на своих узких личных интересах.
- Зачем он приходил? – спросил Саша уже без прежней горячности, но с вымученной рассудительностью.
- Я пытаюсь тебе рассказать, но ты своими посторонними вопросами всё время уводишь разговор в сторону, - с интонацией педагога – дефектолога бесстрастно заявила Оля, - бабушке Георгия нужны деньги на оформление документов на выезд в Израиль. Это ты понял?

Саша посчитал за лучшее молча кивнуть и рта не открывать в надежде услышать что-то более вразумительное о причине визита Жоры в Эрмитаж. Его терпение было вознаграждено. Но прежде ему пришлось выслушать череду нравоучений.

- Тебе не совестно? – укоризненно произнесла Оля, - почему ты не сказал мне, что твоему другу нужна помощь? Ведь Георгий твой друг, друг детства! С друзьями так не поступают! Ему пришлось самому просить о помощи! Ты бы видел, как он стеснялся, как он был смущён! Приличные люди почему -то стесняются о чём-то попросить, когда дело касается их самих!

Тут она перешла к сути просьбы невероятного Жоры:
-Георгий обратился ко мне за помощью - атрибутировать картину. Понимаешь? Картина с заключением эксперта стоит гораздо дороже и, продав её, он получит ту сумму, которая требуется бабушке для оформления документов на выезд. Ах, как это непросто – продавать что-то дорогое, личное! Это всё равно, что расстаться с частью своей жизни! Ты меня понимаешь?

В глазах Оли было так много доброты и бескорыстного стремления помочь Жорке в его бескорыстном и жертвенном желании сделать любимых стариков счастливыми, что Саша даже стал верить в этот бред.

К счастью неплотно прикрытая форточка внезапно распахнулась, свежий ветер ворвался в комнату и освежил пылающий Сашин лоб. Это погодное явление мгновенно оказало своё благотворное воздействие на разгорячённый мозг полярника и привело смятенные чувства его и мысли в относительный порядок. Как только их «броуновское движение» в голове успокоилось, а гладь сознания вновь стали бороздить здравые мысли, к нему вернулась способность анализировать и сопоставлять факты.

Во-первых, он по-новому взглянул на участие во всей авантюре преподавателя из «кулька» Семён Семёновича Пименского с его неожиданной претензией на дополнительную плату. Во-вторых, Саша понял, в чём заключался назойливый его интерес к Ольге и в-третьих, прояснилась причина загадочного молчания Жоры в последние дни, его упорное нежелание встретиться.

-И что же, ты дала ему экспертное заключение? – хмуро спросил Саша.
-Нет, ну что ты? – зарделась Оля и улыбнулась своей беззащитной улыбкой, - у нас только Вадим Петрович проводит экспертизу. На это уходит около недели-двух, а с Лейтенсом, уверена, заняло бы больше месяца. Беда в том, что Георгию деньги нужны срочно, а Вадим Петрович в заграничной командировке до конца месяца! Представляешь? Ситуация просто критическая! Поэтому Георгий согласился на то, чем я только и смогла помочь.
-Чем? – холодея и предчувствуя непоправимое, спросил Саша.
-Видишь ли, я всё же искусствовед, хоть и с небольшим стажем, - словно оправдываясь и извиняясь, объясняла Оля, - но я вполне могу высказывать свою точку зрения. Вот я и высказала. Написала такую короткую записку, что, мол, работа представляет собой культурную ценность, относится к такому-то веку и предположила, что это Лейтенс.
-Больше ничего? – уточнил Саша, с облегчением переводя дыхание.
-Практически да, - снова улыбнулась Оля, - разве что Георгий попросил напечатать это на бланке Эрмитажа.

Саша, до этого момента веривший в благополучное окончание этого ужаса и готового уже посмеяться над своими страхами, при этих словах понял, что всё пропало. Он живо вспомнил рассказ сестры Нины о том, как её коллега была с позором изгнана из музейного сообщества за участие в мошенничестве с документами. И хоть это не было «уголовно наказуемым деяние», позор, сопровождавший изгнание, имел вселенский масштаб и поставил крест на всякой возможности заниматься любимым делом.

Перед Сашиными глазами возникло видение: Жора, распираемый от гордости и спеси, тычет всем направо и налево Олину справку на бланке, где гигантскими буквами выведено слово «Эрмитаж»! Жора запрашивает космические деньги за картину, а ушлые коллекционеры, посоветовавшись, обращаются в дирекцию музея: как так, что за справка такая? Кто такая эта Оля, что раздаёт справки от имени Эрмитажа направо и налево? Дирекция с высоты Иорданской лестнице призывает Олю на красную ковровую дорожку той же лестницы для разбору. Мол, а подать сюда этого искусствоведа и никакого не эксперта! Кто посмел без ведома Вадима Петровича выписывать справки? Мы не поликлиника какая-нибудь, мы Государственный музей Эрмитаж! И Олю с позором изгоняют по лестнице вниз и вон, а Вадим Петрович из-за границы осуждающе грозит ей вслед пальцем.

Саша очнулся. Перед ним стояла Оля и участливо заглядывала в глаза. Он порывисто встал, обнял её, поцеловал и ринулся прочь из комнаты. Нужно действовать! Предотвратить катастрофу! Времени до отхода поезда в Якутск было вполне достаточно, и он всё успеет! Он спасёт любимую, а потом вернётся и всё расскажет: о том, как её любит её, что долг призывает его в Чокурдах, но они непременно будут счастливы, только пусть она ждёт! Она непременно его поймёт и будет ждать!

***

От Петроградки до угла Камской и 17-й линии он мчался со скоростью трамвая номер пять. Покинув заднюю площадку первого вагона на Среднем проспекте, он стремительно преодолел оставшиеся полкилометра до их дома. Взлетев на третий этаж, он, пританцовывая от нетерпения, стал звонить. Дверь открыл сам Жора. Сашка, не говоря ни слова, по-приятельски, но от души съездил тому по уху и вошёл.

Всё так же, как и лет десять тому назад (семь, поправил бы Жора, если бы в это время не был занят – он охлаждал раскалённое от крепкого удара ухо под струёй холодной воды из крана на кухне): длинный тёмный коридор с шифоньером в углу; дверь в фанерной перегородке, выгораживающей ванную, приоткрыта и видна оцинкованная ванночка, висящая на стене; высоко вздёрнутая вешалка у входной двери с металлическими крючками и висящими на них зимними пальто, ждущими, когда их упрячут на лето в чемоданы.

-Я понимаю твою досаду, - вытирая кухонным полотенцем распухшее ухо, стал оправдываться друг-аферист, - но ты поверь! Я ведь лучше знаю, как тут всё устроено!     
-Сейчас снова схлопочешь! – уже без злобы ответил Саша.
Он вдруг остыл и сменил гнев на милость. Воспоминания детства и хулиганского отрочества поумерили его гнев, оставляя лишь желание как можно скорее вывести Олю из-под удара.

-Ты где так научился бить? Ничего не слышу, только звон! – сварливо пожаловался Жора, подходя ближе, но с опаской следя за Сашиной правой рукой.
— Значит так, - решительно притянул он к себе обмякшего Жорку, - сейчас берёшь картину и мы едем ко мне. Там Оля. Ты ей рассказываешь всё: и про клопов, и про Софью Спиридоновну, и про Джексона-Веника… нет, про Джексона-Веника и про поправку расскажешь мне. В общем, дезавуируешь всю свою галиматью про воссоединение и Израиль!
-Старик, не вопрос! – вдруг легко согласился Жора, - только, Витальевич, что я буду делать? Дезавуировать? Вместо того, чтобы пойти на Наличную улицу в антикварный магаз, чтобы загнать эту доску приличным людям за приличные бабки? Ты рехнулся?!

-Повторить? – грозно выдохнул Саша, сдавливая в кулаке кроме майки ещё и кожу на чахлой груди афериста.
-Успокойся, старик, успокойся! – залебезил Жора и тут же скривился, будто от боли, - я сейчас никак! Веришь ли, Витальевич, вчера закусил маринованными грибками и всю ночь на горшке. Думал, помру! А дома, представляешь, никого. Страшно! Вот, думаю, помру и найдут меня на утро бездыханного и в говне. До сих пор мутит! А живот вот тут болит. Наверное аппендицит! Гнойный!

Витальевич растерялся. Жора корчится от боли вполне натурально, но очень подозрительно – проходимец ведь! С другой стороны и у проходимцев бывают аппендициты и не исключено, что гнойные. Что делать?
-А ты меня ещё по уху ударил, - осуждающе заныл Жора, - у меня может ещё и сотрясение мозга!
Саша, наконец, решился:
-Вызывай «скорую»! Это раз! Картину покажем Вадиму Петровичу, когда он вернётся из-за границы. Это два. Три и четыре: до его возвращения картину я забираю. Справку от Оли отдай мне! Чтоб ты даже не рыпался!
-Кто такой Вадим Петрович? – насторожился Жора.

***

Через полчаса, дождавшись скорой и отправив Жору в Мариинскую больницу, Саша с картиной под мышкой, со справкой в кармане и не спеша шёл вдоль реки Смоленки к Тучкову мосту, чтобы перебраться на Петроградку к Оле. На душе было легко и празднично! Всё уладилось. Осталось только увидеться с такой любимой, с такой милой Олей и объяснить, что долг зовёт! 

Неожиданно рядом с ним притормозила чёрная «Волга» с чёрными же номерами госрегистрации. Задняя правая дверь автомобиля открылась и из неё появился сам Дандыкин! Всесоюзный полярник оказался невысоким, крепким и с густой черной бородой мужчиной в белом с золотыми галунами кителе. Он достал небольшую трубку и закурил. Помолчав и оглядев Сашку снизу вверх, Дандыкин уточнил:
-Александр Витальевич? - и получив утвердительный ответ, упрекнул по-отечески, - а мы вас повсюду ищем! Самолёт через час, - он достал из внутреннего кармана хронометр, - и восемнадцать минут. Летим! Никаких задержек, время не ждёт! Всё обмундирование получите в самолёте. В машину!
И Саша подчинился приказу. Он сидел и смотрел на набегающее навстречу шоссе, прижимал к себе доску шестнадцатого века и думал, что успеет из Пулково позвонить или дать Оле телеграмму-молнию.

В это же самое время Судьба равнодушно посмотрела, какой путь из двух возможных предпочёл её подопечный, перелистнула несколько ненужных в выбранном им сценарии страниц и открыла новую - "жизненный путь Александра Витальевича без Оли". 

На этой странице не были предусмотрены ни звонок из Пулково, ни телеграмма-молния. Только внизу в самом последнем абзаце указывалось, что Оля не ответит на его письма, не отзовётся на приглашения прийти на переговорный пункт на улицу Герцена, и сама не отправит ни строчки в клубящуюся снежную мглу полярной зимы.
И в самом конце страницы мельком, впроброс упоминалось, что через полтора года неизвестности до Саши дойдёт новость – Оля вышла замуж за какого-то Георгия.
Это совпадение, убеждал себя Саша, это не Жорка – друг!

(продолжение следует)