Том 2. Бестиарий ушедших мужчин

Бестиарий — это не всегда про чудовищ. Иногда это каталог наших собственных иллюзий, принявших человеческий облик.

Открываю бестиарий ушедших мужчин.
Вспоминать всех не стану. Часть останется теплом в сердце, часть канет в забвение. Но некоторые экземпляры заслуживают того, чтобы их препарировать для полевой книги начинающего бестиаролога. Итак.

1. Ank — Лучший друг оказался вдруг

Он ворвался в жизнь цунами, хотя выставлены были все заслоны. Школа, старшие классы, и недавно умерла бабушка — единственный человек, в чьей безусловной любви сомневаться не приходилось. После её ухода мир выцвел и заледенел. Экзамены, уроки — всё на автомате, без единого проблеска чувств. И вдруг — тяжёлый рок. Чужие голоса кричали ровно о том, что скреблось внутри и не умело выйти словами. Прошло какое-то время, прежде чем глухое отчаяние оформилось в конкретную цель: раздобыть те несколько песен британской группы, что случайно попались на старой кассете. Начались поиски.

Знакомые, знакомые знакомых — пусто. Пока однажды подруга не обронила: «Есть один парень. Добрый, улыбчивый, компанейский. У него горы дисков, и твоя группа — вся дискография». В ответ прозвучало сдавленное: «Попроси сама. Новые люди сейчас ни к чему». Подруга попыталась. Через неделю передала: он вспомнил по какому-то давнему пикнику и поставил условие — если хочу скопировать альбомы, созваниваемся лично. Пальцы набирали номер, пока внутри всё сопротивлялось.

Разговор вышел странным. На том конце провода — смех, вопросы о настроении, о жизни, а здесь — глухая пустота и единственное желание заполучить диски. Объяснять, что никого не хочется видеть и ничего не хочется делать, не было сил. Он пообещал прийти сам, принести не только искомое, но и что-нибудь ещё из американских записей. Адрес продиктован. Неделя ожидания, вторая, третья — тишина. Уже сказано подруге: «Обманул». Та снова связалась с ним, и на следующий день он возник на пороге. Копирование прошло под его рассказы о себе, о частном секторе неподалёку. Разошлись.

Спустя время — звонок от него самого. Привезли из Америки новые диски и видеоконцерты, не нужно ли? Внутренний голос твердил: «Не хочу», — но любопытство и музыка взяли верх. Приходи. Так и завелось: раз или два в месяц он появлялся, приносил пластинки, ждал, пока они копируются, расспрашивал о самочувствии и ничего не требовал взамен. Полгода в таком ритме.

А потом однажды не явился за своими дисками. Болезнь? Звонок — «пока не могу». И тут пришло озарение: столько времени ходил, слушал, интересовался — наверняка хочет дружить. Из него выйдет настоящий друг. В памяти всплыл адрес, и тем же вечером ноги сами понесли в частный сектор. Тёмные улицы, собачий лай из-за заборов, номера домов не на всех — но нашла. Стук в дверь, знакомство с его родителями, возврат дисков. Удивление на его лице было неподдельным. Проводил почти до самого дома — транспорт уже не ходил.

Теперь, оглядываясь, видишь то, что тогда ускользало. В состоянии того горя, когда мир сделался холодным и чужим, психика хватается за любой якорь. Он пришёл на беззвучный зов о помощи — есть люди, чувствующие таких потерянных. Но тогда замечался только свет. А то, что заставил ждать три недели, сам продиктовал условия, — было не светом, а созданием долга. Настоящая доброта не ломится в запертую дверь. Различать это умение пришло позже.

Начались приглашения на его выступления. Творчество — не моё направление, но сходила раз, другой, третий. Признала: талантлив. Сказала ему об этом. Семья у них была глубоко верующая, и сам он — набожный. Чем гуще тьма у меня внутри, тем ярче его свет и желание вытащить меня. Пикники, походы, концерты — его популярность росла. А мне требовалось от него лишь одно: возможность быть собой без натужной улыбки. Он понимал. Позже выяснилось — тяжёлое детство, многое пережито, и таких, как я, он видел не впервые. Потому к нему и тянулись.

Несколько лет дружбы. Потом внутри стало прорастать что-то большее. Показалось: вот так, наверное, и выглядит любовь — когда человек уже врос в ткань бытия, и жизни без него не представить. С чего начались сомнения? Кажется, с жестокой фразы об общем друге — будто тот заслужил потерю соло-партии из-за опоздания на репетицию. А друг-то считал его лучшим. Промолчала тогда, но отметила: даже у почти идеальных людей есть зубы. Себя идеальной никогда не считала.

Постепенно общение стало сходить на нет. Он избегал. Разошлись из-за пустяка. А потом судьба свела в одном походе. К тому моменту уже не разговаривали, время проводилось с другими — и вдруг пришло ощущение себя иной. Живой. Настоящей. Улыбчивой. Грусть по бабушке наконец отпустила, пришло взросление, и внутри проснулось что-то новое. В том походе существовали как две параллельные вселенные — не задевая друг друга.

После один из ребят оставил номер. Позвонила с простым вопросом: будем ли друзьями. В ответ короткое «Не хочу». Никакой драмы — ну не вышло, бывает. Однако на ближайшей общей встрече выяснилось: стараниями этого рассказчика звонок превратился в историю о навязчивой девице, признававшейся в любви и бегающей за мужчинами. Рассказывалось прилюдно, в компании, где находился бывший лучший друг. Он слушал — и молчал. Ни слова.

Как добралась до его дома — стёрлось из памяти. Ног не чувствовала, тела не ощущала — только ком в горле, тугой и горячий. Вопрос без предисловий: «Ты слышал? Знаешь ведь, что никогда ни за кем не бегала. Почему промолчал?»

Взгляд спокойный, почти скучающий. Ответ прозвучал без интонации, как приговор: «Знаю. Но мне это выгодно. И я не хочу, чтобы ты оставалась в нашей компании».

Развернулась и пошла. Домой. Из компании пришлось уйти навсегда.

Много лет ушло на то, чтобы разобрать эту историю без боли. Теперь картина ясна. Перестала быть мрачной девочкой, которую он спасал.

Я переняла его же инструмент: умение улыбаться вопреки внутренней тьме. И в том походе впервые засветилась сама. Для него это стало угрозой.

 Его роль «спасителя» держалась на том, что рядом — вечно тонущая. А она выплыла. Более того, единственная из всей его новой компании знала его прежним: обычным парнем с дисками из частного сектора. Теперь он примерял другую жизнь — статусную, правильную, с девушкой из религиозной семьи, — и становилась опасным зеркалом. Его вселенная не предусматривала двух светил. Только одно.

После того разговора — уход. Месяцы, которых будто не было: ешь, спишь, работаешь — а внутри ни отклика. Время, выключенное из сознания. И фоновое эхо, оброненное знакомыми: женился. Его жизнь ушла по другой орбите, а здесь осталась боль и въевшееся в кожу недоверие. Самый горький урок: даже самые светлые способны предать. Не потому, что ты плохая. А потому, что им так удобно.

Казалось, стала умнее. Больше никогда никому не поверю. Ошибка. И об этой ошибке — следующая страница бестиария.


2. Ruk — Коллекционер душ.

Несколько месяцев наш хор, в котором я пела, готовился к гала-концерту с прицелом на прямую трансляцию, полный зал влиятельных гостей и придирчивый взгляд приглашённого режиссёра из Швеции. Тот со своим переводчиком отбирал лучших из лучших, словно огранщик, перебирающий камни. К тому времени за плечами уже была музыкальная школа, и оказаться в первом ряду удалось без лишнего трепета. Концерт прошёл на одном дыхании — почти идеально. Режиссёр остался доволен.

После, когда все собрались тесным кругом обсудить вечер, подошёл звукорежиссёр. Завязалась беседа, лёгкая и весёлая. Речь зашла о планах: в голове зрела мысль о собственной группе, в столе копились тексты. Он попросил показать — прочёл, кивнул и сказал, что видит в этом перспективу, а к словам можно написать музыку. Так завязалось знакомство, переросшее в приятельство. Общались исключительно на почве творчества. Он был улыбчивым и компанейским, окружённым множеством людей, и в этой орбите дышалось легко.

Лишь спустя время стало заметно, как меняется притяжение. Его попытки сдвинуть рамки с «дружеских» на «иные» становились всё настойчивее. Внутренний компас упрямо молчал — этот человек никогда не виделся в роли спутника. Однако уговоры сделали своё: «Дай шанс», — повторял он. Где-то на задворках рассудка мелькнула циничная, но практичная мысль: муж-продюсер — неплохое подспорье для певицы. Усмехнулась про себя. Решила: уступлю. Одно свидание ни к чему не обязывает.

Кинотеатр встретил не только его пятнадцатиминутным опозданием, но и присутствием другой девушки. Тоже из хора, тоже поющая, уже успевшая записать альбом. Мы были знакомы.

Он подошёл, широко улыбаясь, и с той интонацией, с какой объявляют гвоздь программы, произнёс сакраментальную фразу, достойную пера сценариста плохой комедии:
— Я пригласил вас обеих, потому что не смог выбрать. За время фильма присмотрюсь и пойму, кто подходит больше.

Это не было шуткой. В его тоне звенел металл человека, привыкшего проводить кастинги. Нас обеих накрыло общей волной недоумения, смешанного с холодной ясностью. Он отошёл на пару минут, и мы, переглянувшись, одновременно выдохнули то, что крутилось в голове:
— Забирай. Мне чужого не надо.
— Мне тоже. Пусть идёт с тобой.

В тот момент сломался не вечер — рухнула вся конструкция, которую он старательно возводил. Внутренний голос тогда ещё не знал умных слов о нарциссическом перформансе, но нутро чётко распознало главное: нас выставили не живыми людьми, а функциями — «тексты», «вокал», «потенциальная муза». Искусственно созданная конкуренция должна была поднять его ставки, превратить обычное свидание в аукцион, где цену назначает «покупатель». Он ждал, что мы начнём бороться за место под светом его прожектора, подтверждая тем самым его значимость.

Фильм досмотрели молча, в каком-то отстранённом оцепенении. На выходе, когда пришла пора прощаться, слова сорвались сами:
— Проводи её. Она тебе больше подходит.

Он молча пошёл за другой, не удостоив ответом. Жест вышел царским: корона с моей головы была снята и передана дальше. На следующей встрече знакомая призналась: как только они остались вдвоём, она сразу объявила, что ничего не будет. А через день телефон ожил его голосом: приглашение повторилось. Отвергнутый первой, он вернулся ко второй, чтобы залатать прореху в собственном самолюбии. Ответ был тем же: «Нет». Утешительный приз — не та роль, которую хочется играть.

Финал истории оказался до обидного предсказуем. Через несколько месяцев он продюсировал другую девушку — без музыкального образования, поющую мимо нот, но зато безгранично благодарную за любую «правку» в программе. Ему и не нужна была талантливая певица со своим мнением. Нужна была поклонница, зависимая от волшебной кнопки «исправить вокал». Творчество, замешанное на унижении, — не та цена, которую стоит платить за место под софитами.

Тот странный вечер в кино стал прививкой. Прививкой от мнимой выгоды, от попыток разума оправдать то, что отвергает нутро. С той девушкой мы не стали близкими подругами — наше общение так и осталось эпизодическим, ограниченным парой репетиций и общих знакомых. Но в тот короткий миг, посреди абсурда, между нами вспыхнуло редкое, молчаливое сестринство. Оно не требовало продолжения. Просто двое одновременно вышли из круга света его камеры и остались в темноте зала, решив: если приходится выбирать между мной и ею — выбери её. Потому что там, где есть любовь, нет никакого «между».

Так я думала тогда. Но следующая глава бестиария научила меня другому: любовь не выбирает между, а требует тебя целиком. Иногда — до последнего вздоха.

3. Gre — Моё милое горе

Он появился в жизни, когда кожа уже чувствовала жар, а пальцы ещё даже не притронулись к огню. Не спрашивайте откуда — всё было ясно с первой секунды: Gre пришёл, чтобы причинить боль. Но тишина за спиной выла голодным волком громче любой опасности впереди, и шаг был сделан.

Поначалу любая щель в отношениях казалась поводом, чтобы разорвать их разом. Рядом с ним исчезало одиночество, преследовавшее годами, становилось тепло и сыто. Но внутри зрела команда: бежать прочь, пока не поздно. Не вышло. Не от любви — от шока. Того самого оцепенения, когда после удара смотришь на рану и не понимаешь, почему кровь не идёт. Держало лишь одно — животная уверенность, что, если шагнуть за порог, он действительно покончит с собой. На этот раз — точно. И его кровь навсегда останется на ладонях.

Сейчас, оглядываясь назад сквозь толщу зарубцевавшихся лет, когда раны перестали ныть на погоду, видится первая ловушка. Gre не угрожал оружием — он угрожал собой. А плечи, с вечной готовностью подставленные для спасения, тут же приняли чужую ношу. Крючок, рассчитанный на тех, кто боится стать причиной чужой гибели куда сильнее, чем собственной.

Свет притянул человека из тьмы. Он не верил в моего Бога, сторонился друзей, не выносил моих музыкантов. Но был рядом. Всегда. Даже посреди ночи, когда душили кошмары, можно было набрать номер и слушать его спокойный, надёжный голос. Страха не осталось — секреты выворачивались наизнанку с какой-то обречённой лёгкостью.

А потом случилась беда, потребовавшая срочного бегства. Брошены группа, друзья, прежняя жизнь. Gre забрал к себе. Наконец-то полное, безраздельное обладание. Никаких репетиций с рок-группой, никаких встреч с «недалёкими» друзьями. И — чтобы не провоцировать его гнев — ни слова о Боге. Он смотрел на меня как на Солнце, которое наконец-то принадлежит только ему. Не понимал одного: Солнце светит само, ему не нужна чужая розетка. А я была лампой. Мощной, но лампой. Стоило выдернуть вилку из прежней жизни — и свет погас. Его ждало страшное разочарование.

В этих сумерках руки тщетно шарили по стенам в поисках хоть какой-то розетки, но каждая, к которой прикасались, назло воспламенялась. На праздники он подарил лампу, даже не догадываясь, чем она была на самом деле. Символом света. Он разбил её в тот же день в пылу ссоры, когда сообщил, что переспал с одной знакомой в ночную смену. Это была месть за безжизненность.

Как утопающий, цепляющийся за отравленный воздух, хваталась за любую возможность вдохнуть. Разрыв виделся смертельным, потому что внутри не осталось ничего своего — только его присутствие, голос, редкие подачки тепла. Кожа срослась с прикипевшей повязкой. Сорвать — значит открыть кровотечение. Но тогда ещё не было понимания: кровь остановится. А повязку пора менять.

Пока собирались вещи для отъезда, вина грызла изнутри, не оставляя места для ненависти к нему. Но когда он приближался и, ехидно улыбаясь, сдавливал обвинениями так, что голова сама вжималась в плечи, — с губ слетали чужие, резкие, бьющие точно в цель слова. Кричала не я. То был последний рубеж обороны. Загнанный в угол зверь скалится и рычит, даже если внутренне уже сдался. Тело отказывалось умирать молча. И эта незнакомая, чужая ярость оказалась единственным, что не дало стереть себя до конца.

Спустя несколько недель после ухода состоялся последний телефонный разговор. Gre признался в любви, но сказал, что вместе быть уже не сможем. На вопрос о вещах ответил: «Выброси». Завершил звонок. Сменил номер. В тот же вечер все его подарки, одежда — всё, что фонило его присутствием, — было собрано и сожжено на костре. Не знала тогда слов про «завершение» и «символическое уничтожение». Просто чувствовала: нельзя выбросить это в мусорку — вещи будут лежать на свалке и фонить его присутствием в городе. Огонь очищает. И когда последняя рубашка истлела, в лёгкие вошёл воздух, не пахнущий им. Впервые за долгое время в груди перестало болеть — будто тугая нить, связывающая нас, наконец оборвалась и освободила дыхание.

Спустя год он написал, спросил, когда сможет забрать вещи. Ответ был прост: давно сгорели. Новая жизнь, новая любовь. Пожелание счастья. Он выругался.

Долгие годы прошли в болезни, но где-то внутри всё ещё теплилось ожидание: Gre вернётся и попросит прощения. А потом, когда выздоровление стало ощутимым, он приснился. Молодой, радостный, стоял над кроватью и смотрел с любовью, будто не мог насмотреться. На вопрос, почему не вернулся, не попросил прощения, последовало только тёплое: «Я люблю тебя». Исчез. На следующий день пришло известие: той ночью он умер от тяжёлой болезни, которой страдал последний год.

Это была его душа. Слишком невероятным вышло совпадение. Мне нужно было признание, что я была ценна. Что он видел меня. И он дал мне это — так, как смог.

А после полутора лет таблеток, ночных слёз, жалости к себе и гнева к нему... Когда курс закончился, несколько месяцев песня Лены Август «Моё милое горе» служила камертоном, по которому разбитая душа настраивалась заново. Через полгода смогла окончательно простить. Отпустила и приняла, что любила его.

Это был самый страшный урок. Он стоил сна, здоровья, веры в людей и почти жизни. Но главное усвоено: любовь не требует, чтобы ты умирал. Ни духовно, ни физически. Если рядом с человеком гаснешь — беги. Даже если кажется, что без него истечёшь кровью.

Но даже из пепла можно восстать Королевой. Об этом — последняя страница бестиария.


4. Mht — Скульптор королевы.

Каково это — когда душа, казалось, уже остыла навсегда, а у Вселенной припасён иной чертёж?

Встреча случилась внезапно. Именно такой мерещился в детских снах — будущий муж, спутник, стена. Глубокий, мягкий голос; благородство, отливающее рыцарской честностью; интроверсия при заметной внешней привлекательности.
От него пахло зелёным чаем, немного пряно, немного сладко — как от тающего шоколада. Я влюбилась в этот запах, приняв его за обещание тепла.

Сейчас при обратной перемотке плёнки воспоминаний ясно: столкновение вышло не с живым человеком, а с идеально отполированной мраморной плоскостью. На неё так удобно проецировать собственные фантазии — пустоты в его молчании заполнялись мечтами о Прекрасном Принце, и влюблённость случилась не в того, кто позже небрежно обронит про случайных девушек на ночь, а в собственное отражение, принятое за тёплый свет в чужих глазах.

Впервые возникло желание меняться: стать более гибкой, нежной, плавной — для этого рыцаря. Поток нёс, как волны во время прилива. Теперь у этого потока есть имя — вливание жизни в статую. В мрамор уходило столько тепла, что в воображении он почти оживал. Но мрамор не сможет изменить свою суть и навсегда останется холодным камнем.

Годы растворялись в разговорах по душам — в основном о творчестве. Друг. Только друг. А где-то рядом, на соседней орбите, проходили другие девушки, и каждая оставляла в сердце ожог ревности. Медленное умирание, обесценивание себя до трухи, до пепла — потому что в круг тех, кого он выбирал, вход был закрыт. Штормило беспощадно. Истерики, физическая боль за грудиной, а в ответ — утешение и прощение. Жестокая арифметика зависимости: прерывистое подкрепление. Он не был тираном, нет. Хуже — он был благородным другом. Всякий раз, когда боль достигала пика, следовала порция участия, и измученный мозг закреплял связку: страдание равно его близость. Плачешь — он рядом. Круг замыкался наглухо, держа крепче цепей.

Вся конструкция мира, выстроенная на убеждении «хороших и любящих нельзя не любить», ломалась о его равнодушие. Стыд за те истерики приходит уже из другой, нынешней жизни. А тогда внутри происходил тектонический разлом. Чтобы сохранить образ рыцаря незапятнанным, оставалось одно — обесценить себя. Так оказалось безопаснее для психики, чем признать: идеального образа не существует.

Пять лет спустя, после очередного его признания про случайную ночь, внутри вдруг щёлкнуло. Чувства к этому чужому человеку исчезли, будто их и не было никогда. Как вырванная с корнем страница — ни следа, ни памяти в пальцах. Мозг произвёл перерасчёт: вложено — годы жизни, здоровье, сердечные рубцы. Получено — разговоры о творчестве и откровения о посторонних женщинах. Итог — банкротство. Привязанность отключилась.

Захотелось просто тихо уйти, с клеймом неблагодарного друга. Стоило уйти — и внутри проснулась жизнь. Всё это время выжатая до предела оболочка вливала жизнь в бездонный мраморный колодец, сама так и не сумев напиться.

Он невольно стал программой разрушения всех устоев, установок, чувства собственной ценности. Внутренний мир был снесён до основания. Но чтобы возвести Храм, сначала необходимо разобрать ветхие бараки, стоящие на его месте. На постройку новой себя с нуля ушли годы.

Этот путь неожиданно напомнил о себе песней, найденной позже в сети — на стихи Златенции Золотовой «Силы есть, желания не стало...»

Вот он — финал. Эмоциональная суверенность. Статус Королевы — не должность, которую даёт мужчина-Король, а врождённое достоинство. Мрамор остался в прошлом — холодный, неподвижный, чужой. А та, что прошла этот путь, теперь живая, тёплая и больше никому не обязанная доказывать, что достойна любви.

Бестиарий закрыт. Всё, чему он научил, вросло в меня — и стало опорой. Так дерево, искалеченное бурей, стоит прочнее всех: кривые корни врастают в землю мёртвой хваткой.