На тот большак, на перекрёсток

Жара спадала, воздух редел, и до моего мезонина начинали доноситься гулы автомобильных моторов с Большой дороги. 
Я выключал ноутбук, а вместе с ним и читчика в голове, со слов которого печатал текст.
Теперь этот говорун был мне не указ.
Теперь трубач-волторнист с большака трубил подъём и увлекал меня на асфальт. На то бревно у остановки автобуса, сидя на котором я праздным соглядатаем на закате дня обычно устраивал смотр проезжающим машинам – легковым, грузовикам, фурам.
В этих прогулках я будто бы репетировал свой неминуемый отъезд из деревни в конце лета, разведывал путь отхода, не случилось ли какого-нибудь завала, разлива реки.
А может вдруг взяли и перенесли остановку автобуса за неимением желающих для посадки у этого перекрёстка.
Просёлок выводил меня из лесной чащи на светлую росстань.
Ещё издали радовала глаз застывшая лава чёрного битума.
Великое благо человеческого гения – эта ровная и прочная дорога, суть Свобода, которой в своё время не преминул воспользоваться и я, и тысячи моих земляков.
Здесь на перекрёстке останавливался автобус до железной дороги, - с её уже абсолютной Свободой. Отсюда мы уходили в Мир. На просторы Человечества. В большую жизнь.
Поклон тебе, своротка!
Оставалось перепрыгнуть через кювет и вот он километровый столб, а на нём жестянка с расписанием автобуса.
Теперь можно сесть на бревно и впасть в очарование Дороги.
Я жадно всматривался в каждый проезжающий автомобиль. Пьянел от обдувов их масс и окриков двигателей.
Кажется, машины возникали из ниоткуда и уносились в никуда. Растворялись где-то в пучине страны по обеим сторонам от меня.
Возвращались только рейсовые автобусы.
Автобусы ходят по кругу.
А я помню, когда людей здесь возили ещё на грузовых такси с деревянными скамейками и брезентовыми тентами.
Десятилетним я впервые в одиночку ехал из Архангельска в деревню. В Вельске ночью пересаживался с поезда как раз на то самое грузовое такси.
По рыхлому песчаному тракту добирались досюда часа четыре. Рассвет только начинал брезжить над лесом. Я был усажен в кабине рядом с шофёром и в тусклом неверном свете замечал огонёк костра возле этого километрового столба.
Это дедушка встречал меня.
Он приезжал сюда на лошади. Ждал всю ночь. Заслышав подвывания машины на ухабах, вставал поперёк дороги и тростью преграждал путь.
«Я подбегал и обнимал его. Старинный пиджак из толстого сукна смыкался за мной как створки ракушки. В носу щекотало от запаха резеды, которой была на зиму переложена в сундуке дедушкина выходная рубаха.
Он усаживал меня на сено, укрывал попоной и мы ехали в родную деревню, в дом, где я появился на свет»*…
Разбуди и спроси меня, кого я любил в этой жизни? Скажу без запинки, любил дедушку - любил в ответ на его любовь. 
Ведь кто-то должен зажечь сердце ребёнка своей любовью.
Из ниоткуда любовь не возникает…
Огонёк в моём костре дрожал и мерк в центре кострища, широко выжженного путниками многих, многих лет.
Огонёк этот здесь для меня был как маячок любви изначальной и неугасимой.
Домой я возвращался под синим ночным небом.
В полусвете брёл через реку. Выбирался на высокий берег.
Две колеи разрезали сосновый бор. Под ногами было прочно, гулко. Шаги будто отдавались в соснах.
Из перелеска я выходил на угодья сгинувшей деревни. В зарослях пырея и крапивы высились несколько ольховых клумб, - в местах сгнивших изб, - ничего удивительного, - тучно удобрены были за столетия эти человеческие гнездилища.
И где-то в этих колумбариях, должно быть, и таилась та сила, которая вынудила покинуть эту деревню всех её жителей, - выдавила, изгнала через сосновый бор к московскому тракту, как издревле называлась трасса М-8.
Где таится Ужас деревни? – спрашивал я себя, -  тот ночной Страшила в белой хламиде с горящим взором, или замшелый болотный зверь со зловонным дыханием, от которых бежали люди. В папоротнике оврага? В заброшенном колодце? А может, в крысином подпечье или в самом огне печи, или даже в дыме из трубы?
Или в духе вечной деревенской тоски, тоски зелёной от избытка травы и листьев?
Или всё зло сосредоточено в этом перекрёстке?
Не зря же приверженцам деревенской жизни эта скоростная трасса видится   щупальцем левиафана, проникшего в их малую родину. Кажется им, что мышца этого чудовища асфальтовой петлёй захлестнула трудовой народ и уволокла в неведомые дали на погибель.
Хотя, конечно, и для хулителей всевозможных свобод этот перекрёсток вовсе не проклятое место.
И всякая плачея, и вопленица по старине, выходя на этот перекрёсток по житейской надобности, всё же озаряется каким-то особенным светом, поправляет платок на голове, туже подпоясывается и стремит по асфальту свой путь либо влево - в «город», - бывший райцентр, либо садится на бревно в ожидании автобуса - на «станцию».   
И зажигает свой костерок.
…
*Фрагмент из моей повести о детстве «В ки’пени кипрея, в свете синевы»