Нерушимая. Красный оберег

Где-то там, за лентой, в расположении, тишина бывает только между прилетами.
В такую вот паузу и закурили. Двое. Один — молодой, недавно законтрактованный, Егор. Второй — постарше, с уставшими глазами и сединой на висках. Михалыч. Земляки, оказалось. Оба с Белгородчины, только Егор из-под самого города, а Михалыч из района, из-под Старого Оскола.

— Слышь, Михалыч, — Егор мнет сигарету. — А ты в Бога веришь? Защитит он нас, как думаешь? Может у тебя оберег какой есть? Говорят, там у вас где-то место есть… сильное. Кто камешек оттуда взял, тот живой возвращается. Правда это или муть?

Михалыч молчит. Смотрит куда-то в степь, где уже четверть часа не рвется. Потом поворачивается.

— Не муть, Егор. Я тоже сомневался, пока Саню Колесникова не встретил. Он из Роговатого. Слышал про такое село?

Егор мотает головой.
— Вот и никто не слышал. А село знатное. Там церковь была, еще при царе построили. Красивая. А после революции, в тридцатых ее разломали. Под корень. Кирпич растащили, стены порушили. А позже, в шестьдесят пятом, на остатках церковной стены памятник поставили павшим в Великую Отечественную.

— И че? — Егор не понимает, к чему старший клонит.

— А то, что памятник тот стоит не на пустом месте. Его на фундамент старой церкви поставили. Прямо на уцелевшую кладку. И когда его ставили, строители решили: пусть будет. Так и стоит обелиск на церковном основании. А вокруг, в земле, до сих пор крошка та, кирпичная, лежит. Красная. От той самой церковной стены.

— И что, эта крошка помогает? — Егор уже не ерничает, слушает внимательно.

— Саня рассказывал… — Михалыч прикрывает глаза. — Его прабабка, Дарья, еще ту церковь помнила. Когда храм ломали, она кусочек кирпича унесла, в избе положила у образов, как святыню. А в войну, в сорок втором, у нее боец наш спрятался. Когда наши отходили с боем, его ранило тяжело. Дарья его в подпол уложила, сверху картошкой завалила. А сама сидит у окна, ждет.

Егор слушает внимательно.

— Вскоре в село немцы въехали. С собаками. Овчарки злющие, сразу к Дарьиной хате потянули. Чуют, гады. Немец в дверь прикладом — бах! Дарья открывает, в руках тряпку теребит, а сама второй рукой тот камешек, что от церковной стены остался, к груди прижала и про себя молитву читает. Собака как взвилась, рвется в сени, а Дарья стоит на пороге, дрожит и камешек этот в руке,  будто теплеть начал. И вдруг собака… села. Попятилась, заскулила, уши прижала и к ногам хозяина жмется, будто ее кто отшвырнул. Немец орёт, пинает ее, а она ни в какую в дом не идет. Огляделись так, для порядку, и ушли. А наш раненый боец в подполе сидят, не дышит. Потом уже, когда немного поправился Дарья ему с собой кусочек этого кирпичика дала.

— И что с ним стало? — Егор уже забыл про сигарету.

— Говорят, этот сержант потом всю войну прошел. И каждый раз, когда в переделку попадал, этот камешек в кармане мял. Говорят, его один раз прямым попаданием в блиндаже накрыло. Думали, все, конец. Откопали — а он живой, только контуженный, и камешек тот пополам треснул. Так и носил две половинки, пока война не кончилась. А в 45-м, когда домой возвращался, заехал в Роговатое, поклонился Дарье и тот камешек ей вернул. Говорит: «Он мне жизнь сберег. Теперь пусть другим помогает».

Где-то вдалеке ухает. Но пока далеко.

— А сейчас? — Егор шепотом спрашивает.

— А сейчас туда наши ездят. Перед отправкой. Или жены за них. В Роговатое, к памятнику. Там батюшка местный, отец Василий, знает это дело. Он сам собирает те кирпичные осколки сзади памятника у основания. И раздает. Кто с верой берет — тому помогает. Саня как уходил, тоже взял несколько. И знаешь…
Михалыч замолкает, будто решая, говорить или нет.

— Ну? — Егор нетерпелив.

— Попали они в засаду под Кременной. Выходили по полю. А по ним минометы работают. Саня рассказывал: бегу и чувствую, как в кулаке камешки жгутся. Горячие стали, как угольки. Осколки вокруг — вжик, вжик, земля фонтанами, а его ни одного не зацепило. Вышли. А у него потом ладонь в мозолях, будто он эти камни час сжимал. А камней нет. Исчезли они, говорит. Рассыпались в пыль. Значит, свою работу сделали.

— А где сейчас этот Саня?

— Дома. Живой. Ногу только посекло, но ходит. Как только смог – сразу пошел к памятнику, поклонился ему, старой стене, новому храму. Поблагодарил, потом свечку поставил.

Михалыч тушит сигарету, поднимается.

— Так что, Егор, не муть это. Если будешь в тех краях, или передай кому, чтоб съездили туда на Площадь Победы. Там памятник. Подойди, постой. Обойди сзади, погляди под ноги, у самого основания. Там, где красная глина видна. Покопайся. Найдешь маленький красный кирпичик, с ноготь величиной. Положи в нагрудный карман, к сердцу. И знай: это не просто камень. Это нерушимая стена, которая молитвы слышала, слезы видела и смерть отводила.

— А если не найдется? — Егору уже хочется, чтоб нашелся.

— Найдется, — кивает Михалыч. — Если надо будет — найдется. Мне вот, после как Саня рассказал, самому передали. Сослуживец с Роговатого привез. — Он расстегивает ворот гимнастерки, достает и показывает маленький красноватый осколок, как бы заламинирован, на шнурке, рядом с крестиком.

***

Егор раньше не бывал в Старооскольском районе. Но через месяц, когда их вывели на отдых в тыл, он все же доехал до Роговатого. Постоял на площади один, склонив голову перед монументом. Потом обошел сзади. Искал. Долго ворошил землю у подножия, пока пальцы не наткнулись на что-то шершавое, теплое, несмотря на холод.

Красный кирпичный осколок. Ровно такой, как описывал Михалыч.

Егор зажал его в кулаке и вдруг явственно услышал — не ушами, а сердцем — тихий, глубокий гул. Будто под землей гудит колокол. Или бьется огромное, уставшее, но живое сердце.

Он положил камешек в карман, туда, где у солдат хранят фотографии родных. И поехал обратно.

А через три дня был бой в районе Купянска. Тяжелый. Минометная дуэль. Стояли насмерть. И Егор, зажав в кулаке красный осколок, заряжал, заряжал, заряжал, не чувствуя усталости, и видел, как смерть обходит его стороной, будто натыкаясь на невидимую непробиваемую стену. Ту самую, старую, церковную, что стояла в старинном селе полтора века и не рухнула.

Вернется ли он? Кто знает. Но одно он понял точно: есть места, где земля дышит верой. И если прикоснуться к ней с открытым сердцем, она ответит.

***

Если будете в тех краях, сверните на Роговатое. Найдите площадь Победы. Постойте у памятника. Помолчите и подумайте. Просто положите ладонь на холодный камень основания. Может, под пальцами почувствуете неровность старой кладки. Может, найдете тот самый маленький обломок красного кирпича.

Не для суеверия. Для памяти. Для веры. Для того, чтобы знать: мы стоим на плечах тех, кто был до нас. И стены их не рушатся — они просто уходят в землю, чтобы ждать своего часа и снова вставать на защиту.