сны. 4

Когда я проезжал вниз по улице, было утро субботы и вовсю катило лето, и будто во весь голос кричало мне в громкоговорители со шпилей мобильных вышек:
– Алекс, вот оно! Время пришло! Бери своё! Хватит уже пасовать и плестись в хвосте за всеми!
Да, было такое ощущение в груди, если честно, щемящее ожидание чего-то нового, если можно так выразиться, или это было просто прощание с чем-то канувшим в бездну небытия. Не знаю. Но воздух дышал иначе.
Школа оставалась позади, и всё, что с ней связано, со всей этой занудной тоской:
– учебниками и тетрадями,
– спортивными соревнованиями  (медведи против тигров встречаются на домашней игре, и болельщики валят стадом баранов на трибуны, в руках чипсы и газировка, и скандируют громко восторженные речёвки)
– и  эти невыносимые девчонки – пискли, вечно недовольные чем-то, броские коротенькие юбки, торчащие заколки и узелки из волос, голые коленки и, точно хватают тебя за руку, стоит посмотреть чуть ниже, и этот презрительный взгляд
– Ах! Ну что за мальчики! – закатывающиеся глаза к небу или
– Чего уставился, клоп?
– тошнит от них уже и этого пи-пи-пи, фу ты ж!
Обещал не ругаться маме. Она по прежнему воюет с младшей сестрой из-за косметики: засохшая тушь, помада в ведре, километры скомканной бумаги и вымазанных полотенец – а потом ещё эти истерики, хлопание дверей, да, особенно, когда дрожат зеркала, тут и мне становится не по себе, и мелкая хлюпает носом у себя в комнате, аж передёргивает…
– но позади эти школьные перемены без перемен, стагнация вонючих коридоров, пыль, и хлорка, и курево в форточки,
– и эти уроки без конца и края,
– эти вечно притворяющиеся кем-то ещё  учителя,
– эти  узколобые компании по углам, что постоянно шушукаются, пялятся, кривят лица и гогочут стайками,
– а в довершение всего – вишенкой на торте – на десерт, если хотите – да, именно так – финишной точкой в этом хороводе становятся эти школьные, мамочка моя, экзамены.
Выпускные экзамены громадным неподъёмным комом, стотонной слоновьей тушей, непробиваемой горой бросаются в ноги – и ты карабкаешься, разгребаешь тонны макулатуры и хлама, пытаясь выбраться из этой сжимающейся ловушки, схлопывающегося сфинктера, тужишься, что есть сил, и, наконец, получаешь плюх – смачный шлепок в воду с погружением, как полагается, брызги по ляжкам, вытираешь рубашкой пот со лба, громко выдыхаешь пар и утираешь проступившие наружу слёзы и сопли – и всё… урчащий поток унитаза подхватывает твоё мягкое тельце и смывает прочь – школа прощается с тобой, а ты стоишь, спущенные штаны путают ноги, а стойкий запах тревожит и не оставляет в покое, склоняя к интуитивному ощущению, что в чём-то тут  подвох…
Но я катил вниз по улице, школа была позади и я был этому несказанно рад.
Покрышки скользят по тротуару, солнце проблёскивает в спицах, мелькает в окнах домов, ранние песни пташек порхают в густых ветках каштанов и пенсионеры из дома престарелых, что в конце улицы, делают громче эфир телевизора, выстраиваясь в трико на зарядку
– голос совести, этот сахарный напомаженный ведущий в коричневом парике раздаёт указания и сыпет вокруг притворными фразами и дутыми улыбками:
– три-четыре дышите мед-лен-не-е (твой голос – это заедающая пластинка) не сгибайте колени плечи ров-не-е в стороны раз-два – пока раскисает овсянка на столе, холодный завтрак и капающий кран на кухне
– и попробуйте делать это на све-жем воз-ду-хе или откройте окошко, впустите больше све-жес-ти в дом – проникновенный взгляд из глубины таращит наглые голубые глаза на выкате
– а чтобы не болели суставы попробуйте рев-мо-гель от нашего спонсора и покровителя и всея  (продолжается перечисление почётных титулов, регалий и заслуг)  – та же заедающая пластинка!
– три-четыре повторяем ещё раз и снова дыхание сдержанное и ров-но-е.
Пока скромный городской шорох всё больше утопает в листве за спиной, тропинка убегает мимо кустов, всё дальше – сидение поскрипывает на кочках, а ноги продолжают монотонно крутить педали.
Три-четыре, раз-два.
Говорят, утренние прогулки на велосипеде улучшают работу сердца, увеличивают объём лёгких, укрепляют мышцы спины и ног.
Далее по программе очередной блок рекламы от нашего спонсора.
В старом парке хорошо. Здесь воздух более сырой, молодая зелень и прошлогодняя листва смешиваются с разнотравьем, оборками цветов, и солнечные лучи так легко скользят по влажной листве.
По ступням бьёт роса.
– Будь к завтраку! – так кричит мама в окно с полотенцем в руках, папа ищет ключи от машины, почёсывая затылок, сестра тайком тащит мои наушники к себе в комнату. Под ногами лето. Позади школа. А впереди чудесный день! Всё лишнее откинуто прочь.
Намного приятнее идти босиком. Соль земли впитывается через поры и сразу попадает в кровь. Поэтому обувь скинута и оставлена где-то в прошлом, у выкрашенной ограды парка вместе с велосипедом. Ровные ряды скамеек, слепые фонарики смотрят клюшками, косые урны, выбеленные бордюры, цветочные клумбы и выстриженные кусты, мягкий утренний свет сочится сквозь листву, а земля дышит, выпуская ночной пар. Хочется идти глубже в потайные сады, где заброшенные фруктовые деревья протягивают свои тонкие руки и даруют спелые плоды. И нет тревог.
Кусочки почвы прилипают между пальцев, а пятки продавливают в свежем грунте симметричные лунки. Ладони раздвигают настырные ветви, густо машущие перед лицом и открывают вид на заросший деревцами холм, уходящий на сотни метров к юго-западу. И сладковатый воздух манит за собой туда, где всё больше напоминает укромный райский сад.
Крупные, налитые июльским теплом, персики, покрытые бархатной кожицей влекут своим бесподобным ароматом. Кажется, само солнце яркими красками ложится в твою ладонь – и медовый сок стекает по губам.
В какой-то момент по ступням брызгает что-то скользкое и мягкая кашица растекается между пальцев. Смотришь вниз – и вся земля усыпана переспевшими плодами, которые лопаются под ногами точно лягушачья икра, они трескаются и видно, как белёсые черви кромсают гнилые фрукты, (неприятный холод пробегает по коже, возникает рвотный позыв, но надо держаться и просто продолжать идти) –  утренняя тишина превращается в дикое шуршание голодных челюстей, а мухи кружат над ними звеня тысячами крыльев. Каждый шаг погружается в зловонное месиво и тянется переваренной слизью по пятам. И пять шагов, и десять, и двадцать. Но чем ближе к вершине холма, тем заметнее становится, как деревья извиваются и клонятся к земле точно уродцы из бродячего цирка, пляшут в шаманском танце, расступаясь всё дальше в стороны – и путь под ногами становится чище, уступая место глинистой почве.
Постепенно персиковые сады остаются где-то за спиной, подъём на холм заканчивается и ветви отступают прочь, открывая взору зеленеющее пастбище, простирающееся до самого горизонта, упирающегося в розовые облака, под которыми пасутся несуразные  телята на тоненьких ножках, молодые здоровые коровы и бычки с колокольчиками, они вяло шевелят оттопыренными в стороны ушками, жуют жвачку, щекоча пузо высокой густой травой, смиренно кивают головами, удовлетворённо прищуривая глаза на солнце.
Внезапно небо раскалывается пополам ослепительной вспышкой.
Большая.
Белая.
Комната.
Чёрные тени. Бросаются врассыпную по коридору и застывают на месте. Малиновые звёзды шатаясь, как пьяные забулдыги, сыпятся с потолка. Ветер качает волосы. Дома. Одинокие мрачные силуэты. Опустили головы. Пустые колоски звенят. Сиреневые крошки кислого послевкусия кусают язык. Зажимают зубами. Рот. Ладони. Искры звенят. В чёрном небе. Золотые светляки уносит вихрем. И снова тишиша накрывает пастбище. Тёмное небо нависает над ним вымеобразными облаками. Высохшие травы клонятся сухими соломками. Осыпаются в пропасть дни календарей.
У телят подгибаются колени и юная кожа покрывается язвами, а жалобные мычащие стоны вырываются из ослабевших глоток. Больные полусъеденные коровы кивают толстыми шеями, из них вылезает клоками шерсть. Таращат свои миндальные глаза. Будто что-то съедает их заживо. Они тлеют и рассыпаются на куски. Прочие подбирают за ними гниющее мясо, кишащее червями, и слизывают шершавыми языками чёрную кровь, и вяло плетутся по растрескавшейся земляной корке. Суховей несёт с собой пыль и забвение. А горы коровьего мяса падают под ноги, тлеют и гниют, стекая с обломанных костей. Сущий консервный цех. Облако мух жужжит в воздухе, наполненном удушающим сладким смрадом. Держи кишки, чтоб их не вывернуло наружу.
– три-четыре, раз-два, дыхание сдержанное и ров-но-е, пульс замедленный, медитативно-раз-ме-рен-ный,
– по мнению специалистов, утренние прогулки укрепляют сердечные мышцы, улучшают поток мыслей и аппетит,
– эта  заедающая пластинка крутится по кругу,
– и говорит шамкающим ртом, и заталкивает куски сырого мяса в глотку, и окровавленные сосиски пальцев подбирают падающие куски и размазывают по экрану, тычут ногтём в середину,
– три-четыре – спонсор нашей передачи корм для котят, пусть ваш питомец будет полон сил и энергии на протяжении всего дня, товар не содержит гмо и прочих вредных добавок, товар сертифицирован и защищён знаком качества,
– раз-два… просто щелчок тумблера на щитке – кто-то выключил день – и ночное небо прорезают снующие по сторонам лучи прожекторов, зловонное пастбище тонет в темноте, из далёкой глубины которой, точно из самих недр, набирает силу грохочущий рокот, несущийся с неистовой силой, с каждой секундой он становится ближе, вспарывая одиноким алчущим глазом поверхность холма, точно выбравшийся на охоту дикий зверь, с нетерпением выслеживающий бедную загнанную жертву, чтобы вонзить в нее свои хищные когти и растерзать в клочья. Стрекочущие лопасти проносятся над самой макушкой – едва не повалив с ног – и делают резкий разворот, зависая в воздухе и взбивая пропеллером пыльные вихри вокруг.
– Внимание! Говорит санитарная служба! Оставайтесь на месте! – надрывается голос в усилителе – В районе объявлен карантин! Все попавшие в зону оцепления подлежат немедленной изоляции!
Прощупывающий свет фонаря скользит совсем рядом, выхватывая своим лучом островки торчащих останков и гниющей плоти.
– Говорит санитарная служба! Оставайтесь на месте! – такое чувство, что винт замедляет движение и его  хлопающие взмахи дышат буквально над головой.
– три-четыре – сгибаюсь пополам, падаю на колени, словно в молитве и послушно зачёрпываю ладонями пригоршни тухлого месива и пропихиваю в рот, язык обволакивает шуршащая мясная вата, плотно сцепляю зубы, чтобы не выпустить обратно, рвотные спазмы накатывают из желудка,
– раз-два, кружится каруселью голова, звонкая сладкая музыка карнавала… и скачущие лошадки по кругу…
– три-четыре – и тело мягко проваливается в пустоту…
– раз-два… надо определить предел, опередить пробел, предупредить побег, преодолеть хребет, перевернуть ковчег, приободрить ночлег, перестелить  постель… мягкая постель, пуховая подушка, тяжёлая голова клонится непослушно, слипаются веки, не разомкнуть, хочется глубоко заснуть, и не найти пары слов в тетради, кто-то тайком подходит сзади…
– Прошу прощения, если потревожил – так произносит вкрадчивый голос у виска.
Свинцовая голова устало кивает по сторонам очерчивая границы класса, правая рука онемела от отхлынувшей крови и её пронзают сотни острых игл, а взгляд долго не может сфокусироваться на личности говорящего, точно всё ещё кружит земля.
– Я, конечно, понимаю, что отвлекаю от очень важного дела – произносит он и сдавленные смешки прыскают с соседних рядов
– но всё же попрошу Вас оказать милость и напомнить аудитории правило Лопиталя
– не понятно, смеётся он или издевается, или это особый вид изощрённой пытки, я поднимаюсь со стула, но не решаюсь что-то говорить – несколько учеников тянут свои ладони.
– Да, пожалуйста – кивает он блондинке,
– Присаживайтесь – вздёрнутая улыбка, и он мягко касается моего плеча – может случиться, что наши занятия удостоятся Вашего внимания, в другой раз, конечно – его иронию схватывают некоторые ученики и тихонько посмеиваются.
– Предатели! Наглые выскочки! –  Обида сжимает моё сердце, но рот остаётся на замке удерживая надутый ком в горле или рвоту. Медленно стекаю вниз.
– Продолжайте – преподаватель кивает студентке, та бросается, как собака на кость, лепеча без разбора и интонации,
– если предел имеет вид ноль делить на ноль – то требуется взять  производные числителя и знаменателя и снова вычислить предел…
– Да, верно – устав её слушать, соглашается учитель и, приподнимая очки, потирает переносицу – если полученная форма всё ещё представляет собой неопределённость, то процедуру повторяют.