Глава четвёртая Полная растерянность

Серия 180. "Анналы смутного времени". Книга пятая. "Сопротивление".
Глава четвёртая. Полная растерянность.
 
     Осень 1996 года на Крутояровском металлургическом комбинате характеризовалась критическим уровнем социальной растерянности, типичной для крупных промышленных предприятий России того периода.
     Полная растерянность и апатия охватила всех его работников, в том числе, и бывших коммунистов. Тайно и явно, публично, или же втихаря, отрекались они от своих взглядов и званий коммунистов и комсомольцев.
     Это было просто позорное бегство не только коммунистов-приспособленцев из рядов партии в трудный её момент, не только перевёртышей из высших слоёв начальствующего состава, но и многих простых рабочих, не привыкших к борьбе за свои трудовые права и нормальную жизнь, проживших большую часть её в тепличных условиях социализма.
     На это Сергею было горько и тяжело смотреть. Но это было реальностью.  В одночасье все бюрократы-функционеры, кто раньше учил их всех, молодых, с высоких самых трибун жить для народа, а не только для себя, поменяли свои взгляды.
     Точно также, как они всегда учили весь советский простой народ жить по-ленински, по-коммунистически, то есть, хорошо трудиться во благо народа и быть примером для молодёжи, ныне исповедовали иную мораль- жить для себя, а потом для общества   
     Сергей не мог взять в толк, эти все учителя-моралисты, в том числе, и с профессорскими званиями, так быстро и враз поменять свою бывшуюпартийную сущность и совесть, всю свою нравственную ориентацию на совершенно чуждую коммунистам идеологию, встать на совершенно противоположные позиции, перенять перенять буржуазный образ жизни и их потребительскую мораль.
     Самое обидное то, что многие из них преподавали историю КПСС и научный коммунизм с политэкономией в институтах и университетах, в том числе, где учился Сергей или приезжал с лекциями на их Крутояровский металлургический комбинат.
     Так, казалось, Сергею. И он этого не мог ни принять, ни понять. Потому что всё это вместе вызвало в нём чувство гадливости и брезгливости, полного отвращения, а более того, презрения и негодования.
     И потому в нём зрел протест, не было в нём и тени сомнения в правильности своего решения и желания обязательно вступить в коммунистическую партию Российской Федерации, вопреки всем этим перевёртышам и изменникам.
     Однако. вот этакого своего решительного и правильного шага он так и не сразу осмелился сделать, будучи редактором многотиражной своей газеты на таком крупном металлургическом предприятии, как Крутояровский металлургический комбинат.
     Он опасался потерять здесь свою работу. И в этом был совершенно прав. Этот его шаг бы во многом осложнил и без того непростую его дальнейшую жизнь, в числе и близких ему людей.
     Тогда всё его материальное положение и относительное благополучие ставились под сомнение. Этого он не мог не понимать и потому рисковать. Нина, наверное, этого шага тоже не поняла.
     Сергей об этом даже не заводил разговор. Кроме того, ему предстояло ещё до конца года платить алименты. Это тоже его сдерживало. Он все врем думал и о дочери: как ей там живётся у Сизовых?   
     Общение его с ними почти прекратилось. Только лишь когда происходили задержки зарплаты на комбинате в адрес редакции приходили письма от Клавдии Максимовны с требованием срочного пересылки алиментов.
     Не мог он поставилось под сомнение и материальное благополучие корреспондента газеты Егора Ипатова и секретаря-машинистки Натальи Лифляндской. Это тоже был у них единственный и надёжный источник существования.   
     А за окнами редакции по-прежнему бушевала безработица. Так что даже в столь ужасных условиях, в которых оказалась на комбинате редакция газета, Сергей решил держаться здесь до конца.
     Без всяких срывов стараться еженедельно выходить в срок и любыми способами выбивать на комбинате деньги для оплаты услуг типографии, как и на зарплату себе и своим сотрудникам.
     И это у него пока получалось. Надеяться он мог, в таких условиях, только лишь на себя и на поддержку лояльных к нему и газете финансовых и профсоюзных руководителей  комбината.
     И ему приходилось их упрашивать и умолять найти средства и не дать погибнуть газете. И они шли ему навстречу.
     Также как ему приходилось надеяться на самих работников предприятия и всех жителей Крутого Яра, подписчиков его газеты.
     Это был веский аргумент при доказательстве необходимости дальнейшего выпуска газеты и её сохранения,при его просьбах оплатить очередной счёт типографии и зарплаты работникам редакции.   
     Но делать это становилось всё сложнее и сложнее. Парткома и партийной организации на комбинате уже давно не было. Это было запрещено на самом высшем уровне. Компартия в России, ещё до Ельцинского Указа 1400, запретившего её само существование, была на большинстве предприятий и в учреждениях страны уже не столь прочна.
     Таковой она была и на Крутояровском металлургическом комбинате после отмены в Конституции 6 статьи о её руководящей и направляющей роли в жизни государства.
     С тех пор партийная организация комбината, как и во всей стране, начала таять прямо на глазах, становясь гонимым изгоем, подвергалась охаиванию и остракизму не только в печати, но и на местах демократами-либералами всех мастей.
     А таких ненавистников советского коммунистического прошлого оказалось немало. Или это Сергею только казалось, так как они очень осмелели, почувствовав свою власть и силу, а коммунисты притихли и были в растерянности, не понимая куда ведёт партию Горбачов.
     Руководство предприятия ещё в 1991-93 годах, уже тогда, начинало переставать считаться с мнением парторганизации.
     Оно заняло тогда, как считал Сергей, ошибочную, совершенно предательскую по отношению к партии выжидательную позицию: что будет в Москве?
     Былой авторитет коммунистической партии сильно упал. Горбачёв, начиная с 1985 года многое успел сделать для падения её авторитета своими непродуманными реформами и безудержными своими речами о социализме "с человеческим лицом".
     На нового тогда и молодого секретаря парткома Круторовского металлургического комбината Котина мало кто обращал внимания.
     Многие смотрели на него, как на мальчишку, ничего не понимающего и не решающего в жизни предприятия и трудового коллектива. А потом партком и партийную организацию, как о другие общественные организации на территориях предприятий, в организациях и учреждениях вообще запретили Указом президента Ельцина.
     Профком же на Крутояровском металлургическом комбинате продолжал существовать. Он, в лице Житиговой, ныне смотрел в рот генеральному директору Литвинову и был полностью зависим от его воли и прямых решений администрации предприятия.
     Руководство комбината пока не рискнула трогать профсоюзную организацию, несмотря на Указ Президента, который касался всех общественных организаций. И это Сергея удивляло. 
     Положение профкома оказалось значительно прочнее парткома, видимо, руководство боялось недовольства рабочего коллектива, пока ничего не понимающего, что происходит в стране.
     Не только боялось, но и правильно считало через профком возглавлять и контролировать развитие рабочего движения на комбинате.
     Так же как и редакция газеты, профком был экономически во многом зависим от результатов работы предприятия. То есть, от руководства комбината.
     Руководство комбината и профкома было заинтересованны в успешной работе предприятия и в этом их цели совпадали. Намечалось партнёрство и сотрудничество рабочего класса с нарождающимися капиталистами, главными акционерами предприятия. 
     Пока это было не очень заметно, но Сергей уже это понимал. Таким образом, надеяться полностью не защиту профкома и его поддержку Сергей не мог, так что восстановившись в коммунистической партии Сергею серьёзно бы рисковал оставаться в редакторском кресле и сохранить газету в том же виде.
     Это было бы для него, в таком вот положении, весьма и весьма, проблематично даже сейчас. Настроения же в Крутом Яру и в самом коллективе металлургического комбината были очень странными, возбуждёнными и непонятными.
     Уже с конца восьмидесятых и в начале девяностых, в более чем пятитысячном коллективе Крутояровсого металлургического комбината, стали намечаться самые разнообразные, исключающие друг друга, политические тенденции и течения, переходящие во внутренние, но уже хорошо заметные распри.
     Эти противоречия переходили порой в ожесточённую полемику не только на страницах самой газеты, но и в открытом неприятии людей друг друга в цехах, на рабочих местах, превращаясь во всё нарастающее противостояние и вражду.
     Руководство комбината, лично и непосредственно, в том числе, и через газету, пыталось эти противоречия и противостояния как-то снять, сгладить, уменьшить, сплотить людей каким-то образом в единый коллектив, предотвратить его раскол.
     К этому стремился и сам Сергей, как редактор газеты. Однако же, эти противоречия всё более нарастали и нарастали. И он ничего не мог с этим поделать, потому ему и становилось сложнее работать.
     Противоречия проявляясь остро между людьми не только на самых различных митингах и пикетах по месту жительства, но и в цехах. Хотя здесь до митингов пока ещё не доходило.
     Вражда чувствовалось повсюду и непосредственно внутри трудовых коллективах. Это было видно по лицам людей и во взаимных их отношениях друг с друг другом. В цехах и отделах.
    Но не так явно и открыто, как на территории Крутого Яра и в Туле. Противостояние, однако, стало всё более выливаться на страницы его многотиражной газеты, под не забытые бесконечные призывы Горбачёва, а потом и Ельцина, о всеобщей демократии и  гласности, свободе слова и печати.
     Работать Сергею теперь становилось всё сложнее и сложнее. Тем более это стало очень заметно осенью 1996 года, когда комбинату было очень экономически тяжело и зарплата задерживалась до половины года.
     С начала девяностых начавшееся деление в цехах на «красных» и «белых», всяких серо-бур-малиновых продолжалось и сегодня, осенью девяносто шестого года. Но более открыто и непримиримо.
     Вначале, вроде бы, как в шутку и не всерьёз, но потом всё более и более становясь напряжённым, озлобленным и непримиримым.
     Такие взаимоотношения внутри коллектива комбината раскалывали его единство и мешали производственной его деятельности.
     Открытое неприятие друг друга постепенно начало набирать всё большие обороты и всё больше и больше нарастать уже к середине девяностых годов.
     Особенно это было видно в периоды предвыборных кампаний и в дни предвыборной агитации.
     Хотя Сергей и старался избегать острой вражды на страницах своей газеты, по мере, конечно же, своих возможностей, но преодолеть эту, всё нарастающую вакханалию и откровенную злобу, потоки ненависть и неприязнь людей друг к другу, было ему не под силу.
     Эта вражда исходила не только из центра страны, из её столицы Москвы. Она бытовала и на местном уровне. И остановить её было некому. 
     Выражающиеся вначале под видом различных дискуссий и свободы слова и мнений на страницах того же "Калининца". Эта вражда очень напрягала Сергея и он, волей-неволей, втягивался в неё, становясь на одну из сторон, то есть, на сторону тех, кто был против гибели советской страны и творящегося вокруг беспредела.   
     А он на это не имел права, как редактор свободной и демократической газеты. Пусть и многотиражной заводской. Она считалась теперь газетой Совета трудового коллектива. Он должен был бы быть, как бы, над схваткой. Но этого у него не получалось. И он становился прекрасной мишенью для предводителя местнфх либералов-демократов Якова Константиновича Строгова.
     В том числе, и в работе газеты. Но всё же, всё же, критикуя недостатки в работе предприятия, Сергею приходилось волей-неволей становиться на левую сторону, избегая называть политические взгляды оппонентов и критикуемых.
    Но эти их имена и взгляды были всем известны. В том числе, и личные симпатии Сергея по публикуемым им самим материалам.
    Сергей, конечно, стремился быть "над схваткой", казаться нейтральным, но это у него не всегда получалось.
    Водоразделом стала, например, дискуссия навязанная демократами об отмене в названии комбината имени Михаила Ивановича Калинина. Даже прошёл внутри коллектива комбината своеобразный референдум по поводу этого.
    И он надолго запомнился Сергею. Вот тогда-то, сразу же и стало видно кто «за», а кто и «против» нынешних реформ.
    Кто теперь за «белых», а кто и против них. Людей, оставшиеся верными партии и советским принципам, советскому образу жизни, становилось на комбинате всё меньше и меньше.
    Или это Сергею только казалось. Потому что он оставались в тени, а демократы на коне и праздновали свои победы. Росло людей равнодушных ко всему и оболваненных буржуазной потребительской агитацией и пропагандой.
    Таких становилось вс больше и больше. Это прослеживалось не только на страницах его газеты, но и при обсуждении различных производственных и общественных вопросов, как в самом Управлении комбинатом, так и на рабочих профсоюзных собраниях в цехах.
     Неразбериха царила не только в среде беспартийных, но и в головах бывших коммунистов. А также, и в среде высшего эшелона руководителей-организаторов производства на комбинате.
     Большая часть высокопоставленных работников, а значит, и высокооплачиваемая, предпочитала отмалчиваться и выжидать: что же в стране ещё произойдёт дальше? В самой, что будет в Москве!
     Какие будут теперь вести из Центра, директивы-указания? Многие рабочие в цехах начали тоже выражать недовольство компартией, не понимая, что происходит в стране и на комбинате.
     Особенно, это выглядело наглядно и проявилось в самом ведущем и основным коллективе предприятия, в доменном цехе.
     Иные, бывшие рядовые коммунисты, не только не понимали, что происходит вокруг них, но и вообще стали остерегаться высказывать своё мнение, опасаясь в будущем оказаться за воротами предприятия.
     Несмотря на весь этот блеск и треск средств массовой информации о демократии и свободе слова, о беспредельной гласности и безнаказанности, газета комбината контролировалась уже не только руководством комбината, а и набирающей силу демократическим движением в Крутом Яру, как и по всей стране.
     Сказывалась, естественно, и генетическая память о прошлых репрессиях в истории страны. Но теперь уже со стороны новоявленных капиталистов.
     Случалось, что порой люди, даже между собой, начинали говорить в пол-голоса. Почти шёпотом.
     И не только о чём-то происходящем у них на комбинате, но и обо всём происходящем в стране. Все чувствовали и понимали, что грядёт впереди какой-то всеобщий бардак и смута.
     Потому предпочитали молчать и, особенно, не высовываться. Газета же старалась правдиво отражать жизнь и всё это непонятное время, сообщала текущие новости предприятия, даже в это неясное, очень смутное время.
     Сергей понимал, что он не имеет право искажать действительность, продолжал правдиво рассказывать обо всех общественно-значимых мероприятиях в посёлке, о всех происходящих собраниях и митингах, о проводимых культурно-массовых мероприятиях, а не только лишь о производственной жизни коллектива.
     Понимал, что на его глазах вершится история. Потому с документальной точностью воспроизводил всё, что видел и слышал.
     Немногие, правда, очень даже немногие отважились выступать на страницах газеты комбината с тем, что их волнует. Боялись люди высказывать то, что они думают, что лежит у них на душе.   
     Однако же, многие, очень даже многие, жаждали правды. Её-то катастрофически не хватало. В связи агитационными газетами-однодневками, туманящими мозги, голос правды тонул в их извержениях.
     Многие же центральные и областные газеты просто-напросто перестали существовать или же приобрели слишком явную жёлтизну.
     Публикуя лишь скандально-криминальные истории или же с эротическим налётом, с почти порнографическим оттеноком.
     Доказывая, то ли американскому, то ли русскому журналисту Познеру, что в СССР был, да и сейчас в России тоже есть, такой вот безудержный секс и эротика, как и на Западе.
     Цензура за работой газеты комбината, отнюдь, не ослабла, а ужесточилась. И не только со стороны руководства предприятия, но и со стороны прокуратуры, оперативно реагирующей на доносы новоявленных "демократов".
     В том числе, и Якова Константиновича Строгова. Почувствовавших азарт гонения и вседозволенности изгаляться над коммунистами.
     Причём, цензура была не столь прямой и непосредственной, но тем не менее, она стала она более жёсткой. Экономической. Приходилось Сергею по-прежнему клянчить у руководства деньги на каждого номера газеты.
     И это удавалось ему всё сложнее. Напрямую цензура осуществлялась лишь только в кабинете генерального директора.
     На демократические высказывания и взгляды в газете руководство комбината закрывало глаза, опасаясь реагировать и предпочитая их не замечать, а вот малейшая симпатия к коммунистам вызывала у руководства боязливую агрессию по отношению к газете.
     И этакая их столь жёсткая опека не проходила для Сергея бесследно, она сказывалось на его здоровье.
     Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что он сам старался избегать слишком явных и резких выпадов в ту или иную сторону.
     Коммунистам теперь стало не совсем безопасно высказываться не только на комбинате, а и в посёлке.
     Могли прижать на работе. Но вот у демократов с каждым днём росли амбиции, агрессия, обреталась смелость и уверенность в своей безопасности и безнаказанности.
     Они почувствовали, что в высшем руководстве комбината есть какое-то замешательство, есть какая-то слабина.
     Всё это им и придавало силы при проведении своих массовых мероприятий на территории посёлка, а также при использовании газеты для освещения их партийной работы, замаскированной под культурно-массовые мероприятия и оказание помощи нуждающимся.
     В том числе, участие в культурно-массовых и спортивных мероприятий, проводимых под эгидой их партий.
     Созданный Совет трудового коллектива, ставший оплотом новой демократии, начал подминать под себя, с молчаливой поддержкой администрации комбината, профсоюзную организацию и саму администрацию.
     Ельцинский запрет политических партий на предприятиях и в учреждениях, а потом и полный запрет самой коммунистической партии, подействовал на рядовых коммунистов удручающе. Вверг их в полный пессимизм.
     Для них, привыкших жить и трудиться в при народной власти, в тепличных условиях, и не привыкших быть в условиях необходимости вести борьбу за выживание, этот запрет стал чрезвычайным обстоятельством.
     Просто шоковым. Тем более, что руководство партии, в лице Горбачёва и Ельцина, их предало, возглавив этот поход против социализма за превращение социалистической экономики в СССР в капиталистическую рыночную.
     Взяв курс на воссоздание класса буржуазии под видом улучшения социализма. Вскоре слово «коммунист» уже де-факто подверглось настоящему остракизму.
     Люди стали побаиваться произносить это слово, чтобы не оказаться, как бы тоже такими изгоями в своём родном коллективе.
     Они стали побаиваться друг друга. Очень даже это наглядно показано в художественном фильме «Принцесса на бобах».
     Здесь, правда, есть утрирование и некий привкус издевательства, но тем не менее, там всё показано вполне реально.
     Вот в этакое сложное время и начал Сергей Гончаров свою работу над своими анналами сегодняшнего безвременья, фиксируя всё происходящее на страницах своей газеты и в своей памяти.
А Бочаров.
Фото взято в свободном доступе.
2026
 А.Бочаров.