Хаул - трушный Дон Кихот Прог-рока

Хаул — Дон Кихот Прог-рока. Герострат и Распутин на минималках.
Он жил-поживал в маленькой однушке на окраине, где стены пропитались запахом старого лампового оборудования и дешёвого табака.
По паспорту — Макс. Но паспорт он презирал.
Каждый вечер он надевал потёртую джинсовую жилетку, включал свой древний Revox и запускал что-нибудь минут на сорок пять, где смена размеров происходила чаще, чем его настроение. Потом выходил в сеть и резал правду-матку.
«Добро пожаловать в мир наступившего будущего, суки», — писал он и злился как ребёнок.
Он воевал со всеми. С ютуб-блогерами, которые «ми-ми-ми» под lo-fi. С ВКонтакте, где всё давно уже пропахло «потными носками миллениалов». С нейросетями, которые теперь даже прог-рок могли сгенерировать лучше него. Особенно он ненавидел тех, кто «продался». А продались, по его версии, уже все.
Хаул был последним рыцарем. Дон Кихотом своего рода. Его Дульсинея — чистота андеграунда семидесятых, которой никогда не существовало в таком виде, в каком он её себе нафантазировал. А ветряные мельницы — весь этот мир, где даже маргинальность стала обычным жанром в плейлисте.
Однажды он встретил одного гада и сразу почуял фальшь. Тот просто посмеялся над ним, над его дредами.
Для Хаула это было хуже, чем если бы его обоссали.
Он побежал за ним. Писал длинные сообщения, доказывал, что он настоящий, и стал резать всю правду матку: "ты рафинированный квадрат низко-вибрационного постмодернизма, и ты ни за что не вступишь в мою секту, сука! Хук тебе слева!". Внутри него на самом деле уже давно жил страшный секрет.
Он сам уже не верил.
Он знал, что андеграунд мёртв. Что быть «трушным» теперь — это просто ещё одна роль в большом цирке. Что даже его ярость — уже контент. Что если завтра ему предложат нормальные деньги за саундтрек к рекламе энергетического напитка с прог-роковой вставкой — он, скорее всего, согласится. И будет потом три ночи не спать, ненавидя себя и всех вокруг ещё сильнее.
В ту ночь Хаул сидел перед выключенным усилителем.
На столе стояла бутылка дешёвого вискаря и старый кассетный диктофон. Он нажал запись, откашлялся и тихо, почти шёпотом, сказал в микрофон:
— Знаешь… я, наверное, тоже уже продался. Просто ещё не нашёл того, кто заплатит достаточно. Такие вот дела.
Потом он выключил диктофон, достал из-под кровати старый винил «In the Court of the Crimson King», положил его на проигрыватель и не стал дослушивать до конца.
Просто сидел и смотрел, как игла медленно ползёт по чёрному кругу, будто по орбите умирающей планеты.