Город Го - 5. Подарок госпожи Го

5. ПОДАРОК ГОСПОЖИ ГО

Слуги проводили пастушка в его комнату. Всё — от пола до потолочной лепнины — сияло белым и лазурным. Казалось, первозданный океан выменял у неба облака и сшил из них эти одеяла, подушки и простыни. Спальня была вылизана до отсутствия надежды. Пылинке здесь было не за что зацепиться.

На золотом подносе слуги внесли шелковую, переливающуюся чистотой рубаху.

— Вам велено надеть, — сказали они и, шаркнув по белоснежному полу туфельками, удалились.

Он взял рубаху, уткнул в нее свой носик и… ничего не почувствовал. Она пахла ничем. «Если это подарок, может быть, и она сама трогала ее своими пальчиками…»

Пастушок скинул свою потрепанную одежу и надел белую шелковую рубаху, которая оказалась так длинна, что даже чуть прикрыла его щиколотки. Невероятная радостная бездумность объяла его, так что не было ничего, кроме музыки в сердце. Мальчик, махая широкими рукавами рубахи, стал танцевать, как умел. Он вдруг остановился и прошептал: «А бабушка не любила, когда я кручусь… ведь можно побиться или забыть дорогу домой… Хотя где бабушка и где я! Зачем я должен ее слушать, если я даже не помню, как она выглядит!»

«Раз-два-три… Раз-два-три…» — и снова прыжок.

— Прямо ангел! — раздался вдруг ставший знакомым голос.

Пастушок обернулся и увидел, что в открытой двери стоит госпожа Го. Она была одета в вечернее строгое платье.

— Можно к тебе, пастушок?

И глаза ее сверкнули холодными искорками.

— Да-да, конечно… Я и не слышал, как вы вошли, — пробормотал он, и коленки его задрожали, как у козленка, увидавшего нож в руке хозяина.

Госпожа Го присела на белоснежный диван и похлопала по нему ладошкой, маня к себе пастушка:

— Ты напоминаешь мне моего сына, который остался в прошлой жизни. А ты — здесь. — проговорила она маслянистым голосом, с которым было невозможно не соглашаться.

Пастушок сел рядом. Госпожа Го как-то неловко зевнула, разинув рот, и он увидал щербинку меж верхних резцов, хотя в своих мечтах щербинки не было. Госпожа Го заметила, что мальчик разглядывает ее, и тут же закрыла растянутый зевок ладошкой. Она чуть кашлянула, хотя горло ее не свербило.

— Так... Что я хотела тебе сказать? Ах, да... Послушай, мой муж недолюбливает тебя, потому как ты напоминаешь ему то, что он хочет забыть. Я сама сниму с тебя мерки на твой костюм вечного счастья. Завтра мы уберем всё лишнее. То, что мешает тебе быть счастливым.

— Да-да… — шептал мальчик, будто ему доверяли тайну мироздания.

— Я зашла узнать, как ты устроился и понравился ли тебе мой подарок…

— Да, очень понравился. Неимоверно… Я слышал музыку… Невероятно красивую.

— Ах, — сказала ласково госпожа Го, — твой подарок долго лежал в моей комнате и, верно, впитал в себя ее звуки. В прошлой жизни я очень любила петь, но выбрала правление этим городом. Теперь я играю и пою только в своей комнате. Если хочешь, я спою для тебя. Есть одна песня... о девушке, которая умоляет отца купить ей кольцо. Иначе она умрет от любви. Глупая песня. Но красивая.

И она запела спелым голосом маслянистых оливок на незнакомом языке:

O mio babbino caro, 
mi piace, ; bello, bello. 
Vo'andare in Porta Rossa 
a comperar l'anello!

— А остальное в другой раз, сейчас спать.

Госпожа Го провела рукой по его русой голове. Пастушок не знал языка, но музыка звала его куда-то, где не надо думать и принимать решения самому, где всегда хвалят и гладят по головке.

— Извините, — прошептал он, смущаясь.

— Да, да, мой мальчик. Говори, что ты хочешь.

— Я бы хотел помыть руки...

И тут она увидела грязь под его молочными ноготками.

Мальчик тут же сунул их под себя, пряча их.

Она глубоко вздохнула:

— Это ничего, я распоряжусь. Вот еще, посмотрись.

Госпожа Го подала ему небольшое зеркало. Он посмотрелся и широко открыл глаза.

— Узнаёшь?

— Я не знаю его…

— Вот и хорошо. Спи… Спи…

— Зачем ты пришел сюда?

— Я не знаю…

— Для того чтобы быть счастливым… — колокольчиком звенели ее слова.

— Правда… быть счастливым.

— Спи, мальчик, спи…

Она ушла беззвучно. Пастушку хотелось летать, и он, верно, взлетел бы от счастья, если бы у него выросли крылья, так что, забравшись на кровать, он обхватил свои коленки.

Кроме образа госпожи Го, никаких мыслей не было в его голове, никаких чувств не западало в душу, кроме желания быть с ней и служить ей… Он накрылся белой шелковой простыней… Где-то далеко-далеко, как за толщей воды, он услышал блеяние звезд. Они звали его. Но звук был таким тихим, а простыня такой прохладной и гладкой…

«Кто же пасется рядом со Стрельцом?» — вдруг захотелось вспомнить ему, но он не смог, так как память стала покидать его. Он решил, что ответит им завтра. Пастушок бестелесно уснул.

Посреди ночи, когда тишина стала настолько плотной, что ее можно было резать ножом на куски, как искорку во тьме он услыхал голос бабушки. Не ухом — где-то там, за грудиною, слева:

— Пустояр…

Он вздрогнул. Так его еще никто никогда не называл.

— Пустоярушка… Не отдавай им больше ничего. Ты теряешь себя…

— Уйди… — прошелестели его губы. Он сам испугался этого слова, но повторил громче, с каким-то злым наслаждением: — Мне так здесь хорошо!

— Вернись! — говорил голос и таял, как снег.

Откуда-то взялся во сне котенок, которого он прищемил в детстве дверью, и жалостливо замяукал.

— Уйди, старуха… — закричал он с наслаждением. — Не мешай мне быть счастливым!

— Я умерла… Меня больше нет… Вернись…

Пастушок тут же проснулся и заплакал. «Почему? Почему я плачу? Ведь это всего лишь сон!» Он вскочил с постели, скинул с себя белоснежный подарок, потом снова попытался надеть его, но клавесин более не играл, а, наоборот, колол тонкими струнами.

Мальчик бросил на кровать подарок, надел свою одежду и выбежал из своей комнаты. В коридоре он столкнулся с Портным, который куда-то крался с измерительной лентой. Тот прижал палец к губам — тсс! — и поманил мальчика к черному ходу.