Свержение Павла. Глава 11. Юные дуэлянты

План заговора необходимо подходил к своему осуществлению: надвигалась война с Англией, Павел собирался в начале мая выехать в Москву, подальше от английской эскадры, неумолимо надвигалась свадьба Платона Зубова. Переворот планировали на пасху, приходившуюся в 1801 году на 24 марта, или на день-другой позже. Но тут события ускорили свой ход благодаря одному пустяковому, с точки зрения судеб России обстоятельству. По случайности именно оно послужило камешком, вызвавшим лавину, похоронившую Павла. Дело в том, что упоминавшийся нами кратко Александр Рибопьер, молодой человек 19 лет, недавно вернувшийся в Петербург из Вены, получил письмо, заключавшее в себе вызов на дуэль.

Александр Рибопьер принадлежал к «хорошей» семье, уважаемой и тесно связанной с высшим обществом России. Его отец, полковник Рибопьер, служил адъютантом Потёмкина и погиб при штурме Измаила. С самого детства Сашеньке Рибопьеру сопутствовало высочайшее внимание: сама императрица Екатерина II благоволила мальчику и часто приглашала его во дворец. Рос он в атмосфере дворцового блеска, будучи своим в кругу высшей знати.

Рибопьера нередко именуют графом, однако это анахронизм применительно к 1801 году. Графский титул он получил лишь в 1856 году, на коронацию Александра II, — к тому моменту Александру Ивановичу уже исполнилось 75 лет.

Семейные связи Рибопьера подчёркивали его принадлежность к элите российского общества. Две его внучатые тётки, урождённые Бибиковы, вышли замуж за представителей прославленного рода Голенищевых Кутузовых: Ивана Логгиновича — адмирал 1-го класса (чин, равный фельдмаршальскому) и Михаила Илларионовича — тоже будущего фельдмаршала.
 
За год до дуэли произошёл случай, который привел к переводу Рибопьера из военных в дипломаты и отправке его в Вену. Император Павел как то, будучи в доме Лопухиных, спросил у мачехи своей фаворитки, княгини Лопухиной, чем занята её падчерица. Княгиня показала в дверь: в соседней зале молодые люди танцевали под бандуру, на которой наигрывал какой-то малоросс. Среди танцующих был и Рибопьер. К несчастью, он держал свою партнёршу – княжну Анну Петровну Лопухину обеими руками - за плечо и талию — Павел находил подобное крайне неприличным и поэтому официально запретил вальс.

Павел действовал «по-рыцарски». На следующее утро он по пожаловал Рибопьера в камергеры, что давало юнцу чин, равный по табели о рангах генерал-майорскому.

Сам Александр Иванович, который тогда служил в гвардии и был адъютантом императора, узнал о своем внезапном возвышении, лишь явившись во дворец на дежурство. Император же в обычный час отправился к княжне и, представ перед ней, объявил, что пришел просить её руки для своего камергера.

Анна, и без того трепетавшая при виде Государя, не поверила своим ушам. Она пыталась возражать, указывая на то, что Рибопьер — еще сущее дитя, что они не помышляют друг о друге и что их семьи никогда не одобрят этот брак. Но Павел был непреклонен: либо она идет под венец, либо Рибопьер в тот же день будет выслан из Петербурга. Рибопьеру пришлось перейти с армейской службы на дипломатическую и отправиться в Вену – набираться дипломатического опыта и лоска. Ехать ему пришлось, подобно пушкинскому Петруше Гринёву, с приставленным к нему по молодости дядькой.

Когда Павел встретился с будущим мужем своей фаворитки, князем Гагариным, он сказал ему: «Один молодой повеса объявил было себя её поклонником, но мы от него скоро отделались; ты мог его видеть в Вене».

В 1801 году Рибопьер воротился в Россию по просьбе своей бабушки. Чувствуя приближение с кончины, она просила у Государя о дозволении внуку вернуться в Россию. Не смотря на быстроту, с которою он ехал, он уже не застал её в живых.

Вызов на дуэль прислал Рибопьеру юноша ещё моложе его, в марте 1801 года ему было 17 или даже 16 лет. Его звали князь Борис Антонович Четвертинский. Он был офицером самого блестящего гвардейского полка – Преображенского. Отец его, польский князь Антоний Святополк-Четвертинский, за приверженность России был повешен поляками во время восстания против русских войск. Семью в России вознаградили поместьями, а юного Бориса в 6-летнем возрасте записали в гвардию. У князя было две сестры – Марья Антоновна, в замужестве Нарышкина - впоследствии первая петербургская красавица и многолетняя любовница Александра Первого. Другая сестра, тоже красавица, по иронии судьбы состояла в связи с его братом Константином Павловичем.

Вот что писал сам Рибопьер о дуэли в своих записках:

«Я стал находить, что в Петербурге очень хорошо живется, когда ревнивый соперник, влюбленный в ту же особу, стал искать случая завести со мною ссору. Мы нигде не встречались; никогда не случалось нам, в то время, быть вместе в одной и той же гостиной. Он написал мне письмо, в коем значилось, будто я позволил себе говорить дурно об особе, которую он обязан защищать и что он сумеет заставить меня дать ему удовлетворение. Я поспешил к   нему, чтобы узнать, в чем дело; но он никого не назвал и продолжал считать себя обиженным. Мы дрались с ним на шпагах, и в то время, как я ему нанес удар выше локтя, он меня ранил в ладонь так сильно, что перервал артерию. Я принужден был вынести мучительную операцию, и едва успели сделать мне первую перевязку, как ко мне приехали обер-полицмейстер и генерал-губернатор граф Пален с повелением от Императора сделать мне допрос. Говорят, будто кто-то донес Государю, что соперник мой, взяв под свою защиту княгиню Анну Петровну Гагарину, о которой я будто говорил дурно, по-рыцарски вызвал меня на поединок. Государь, сам рыцарь в полном смысле этого слова и все еще на меня разгневанный за прежнее, воспользовался этим случаем, чтобы выказать на мне всю свою строгость.»

Дуэль состоялась в воскресенье, третьего марта. Гнев Павла был неудержим. На Рибопьера и его семью обрушились репрессии императора, с каждым днём только усиливавшиеся, в то время как Четвертинскому за дуэль ничего не было. Самого дуэлянта, немедленно разжалованного, по повелению Павла вместе с постелью потащили прямо в крепость. Было заведено специальное дело «Об отправлении в крепость камергера Рибопьера и высылке его матери из Петербурга», сохранившееся поныне.

Павел отправил в ссылку мать и сестер провинившегося, что было актом вопиющего произвола, так как они не имели к дуэли отношения, конфисковал их имущество, запретил на почте принимать их письма.  Отправке самого Рибопьера в ссылку мешала его тяжкая рана, благодаря которой он находился в слабом и опасном для жизни положении. Только через неделю, 10-го, лекари доложили, что пациента можно отправить в деревню, «коль скоро можно будет ему по болезни».

Поскольку семья имела с важные связи, репрессии, которые император Павел обрушил на Рибопьера и его мать, вызвали широкий негативный отклик в высшем обществе Петербурга: подобное обращение с уважаемой фамилией было недопустимым. В светских гостиных поднялся ропот.


В крепости отношение к дуэлянту было на удивление хорошим. Сам он писал:

«Петр Хрисанфович Обольянинов, тогдашний генерал-губернатор <неверно, генерал-прокурор>, был со мною ласков и любезен. Он считался Гатчинцем — презрительное прозвище, которым награждали всех находившихся при Павле Петровиче в Гатчине, до вступления его на престол. Это были почти всё люди темные, без образования и воспитания. Многих Павел поместил в гвардию, других назначил к разным должностям. Мы их презирали, и они перед нами унижались. Что касается до Обольянинова, то он был хорошего дворянского рода и с благодарностью вспоминал о благосклонности к нему дедушки Александра Ильича <Бибикова>, под начальством которого начал он свою службу. Он был добрый и кроткий человек<!>, не без познаний. Смотритель моего каземата, некто Иглин, также помнил дедушку, под командою которого ходил против Пугачева. Он был ко мне очень предупредителен. Солдату, стоявшему на часах у дверей моей темницы, Фамилия моя была известна, так как он долгое время стоял в полку в одном из наших имений. Солдат этот вполне поступил ко мне в услужение. Мне приятно вспоминать обо всех этих достойных людях, столь добрых ко мне во время моего заключения…


     Здесь кстати расскажу черту самой трогательной заботливости, какую могло только придумать материнское сердце. Было решено, чтобы не усилить моего горя, не сообщать мне о ссылке моих домашних. П. X. Обольянинов дозволил Ивану Васильевичу Тутолмину, старому другу нашего дома, присылать мне кое-какие блюда, тонкие кушанья, а также и фрукты, дозволенные докторами. Матушка возымела счастливую мысль оставить много адресов, писанных её рукою, которые мне и высылались на блюдах. Видя раза по два в день дорогую мне руку матери, я не беспокоился на её счет.

     Александр Павлович, в самый день восшествия своего на престол, приказал выпустить меня на волю и возвратил мне прежнее мое звание. В тот же день курьер поскакал за матушкою, которая не успела еще доехать до имения, назначенного ей местом изгнания.»

Полвека спустя Рибопьер случайно встретил Четвертинского в Москве в магазине. Тот не узнал его, тогда Рибопьер показал шрам на ладони.  Прежние противники пожали друг другу руки.