Разговор с Францем Кафкой

« В моей жизни, быть может, и много серого цвета, страшного, мышиного, сумеречного, неверного серого цвета. Но мне пришло однажды в голову, что и соловей серого цвета». 
                К.Д. Бальмонт «Солнечное дитя» 

     Наконец-то у меня выдался выходной день и обстоятельства сложились так, что я, прихватив с собой цифровую фотокамеру и рюкзак, наполненный мелочами полезными в походе, смог отправится за город, чтобы среди полян, реки и небольшого леса, погрузиться в омут своих мыслей и переживаний. Погода была очень удачной с точки зрения контрастности; переменная облачность позволяла видеть пространство вокруг в сочетании света и тени, в их процентном соотношении друг к другу, а порой, в моменте их равенства. Мне это, несомненно, нравилось, и, конечно, это накладывало свой отпечаток и на мои мыслительные процессы. Я был свидетелем упорного поединка, подобного футбольному матчу, в котором наверняка нельзя было предугадать исход, но, при помощи определенных наблюдений и знаний, можно составить предполагаемый прогноз исхода противостояния.
      
     Мой взор привлекло скопление лугового крестовника. Вроде бы простые на вид, скромные по красоте своей растения  – на длинных стволах, одетых в зелень листьев, они вспыхивали, подобно фейерверку, россыпью маленьких желтых цветков, - находясь в группе, они производили сильное впечатление, подобно ночному небу в зимнюю морозную ночь. Цветы крестовника, словно, пробуждались, когда солнце мечами своих лучей пробивалось сквозь войско туч, и погружались в сон печали, когда прибывшее подкрепление темных всадников вновь пыталось небесное светило взять в плен. Я созерцал и, затаившись, выжидал наилучшего момента для снимка.
             
     Я задумался: можно ли считать фотографию воровством? Не я создал этот крестовник, это поле, эту реку, эту борьбу солнца и туч, но я, пользуясь их молчанием, при помощи ряда механических устройств, намереваюсь использовать их для выражения собственных чувств. Мне хочется передать свое восхищение от этого места, но оно, восхищение, внутри меня. Тасуя эти причудливые мысли, я фокусирую кадр и делаю снимок; начинаю понимать, что взял в плен частицу жизни, измененную оптическим восприятием аппарата, ведь фотография – это не буквальная передача действительности. Действительность полна жизни, а фотография статична. Наверное, фотографии природы – это восторженное объяснение красоты слепого глухому. Возможно, фотография – это создание симулякра при помощи изображения существующей реальности, комбинированной с индивидуальным ее восприятием? Эдакий сплав реального (но чужеродного) с персональным (но не реальным, абстрактным) Рассмеялся. Хорошо, что я один и мои мысли никто не слышит.
   
     Может, с какой-то из башен обозрения фотография – это воровство, но с иной – тут я вспомнил Сергея Прокудина-Горского с его фотоснимками дореволюционной России, Альбера Кана, спонсировавшего группу фотографов, для создания «Архива Планеты», - это возможность взглянуть в прошлое. А такая возможность, особенно для анализа настоящего, думаю, очень важна. Размышляя об этом, я вспомнил об одном месте, речном затоне, вокруг которого, в течение пятнадцати лет, выросли осины, ивы, березы, кустарники шиповника и целые заросли ежевики. Мне нравилось там гулять, наблюдать за птицами, делать фотографии. Но однажды, в конце осени, в это тихое и приятное место прибыли бульдозеры и грузовики, а так же люди с бензопилами. Оказывается, здесь решено было обустроить пляж для отдыхающих. И образ былой красоты этих мест остался в этом мире лишь на фотоснимках. В течение нескольких месяцев большая часть деревьев была уничтожена. Зима в тот год выдалась чрезвычайно теплая, и вместо снега нередко принимался дождь. Когда у меня появилась возможность, я посетил это сражение за человеческое развеселое благополучие. Как раз накрапывал дождь, шумела техника, птицы горестно оплакивали свой разрушенный дом. Мое воображение, основанное на моем восприятии, создало картину: в центре бульдозер сравнивает с землей пни – остатки поверженных деревьев, а рядом человек с бензопилой спиливает еще живое дерево. Впереди, перед этим человеком, есть еще деревья, и он, несомненно, доберется и до них, а позади него пустыня из грязи и обломков стволов и ветвей.  В это время, над всем этим, там, где должно быть небо, находятся три больших птичьих головы: ушастой совы посередине (расположенной взором к зрителю, смотрящему на картину), сойки – с левого края, а лазоревки – с правого, расположенными в профиль. При этом из птичьих глаз обильно текут слезы, много слез; они оплакивают свой дом. «Почему зимой шел дождь» - придумал я название для своего видения, но, что очень жаль, я не знаю в себе навыков художника, дабы передать это при помощи искусства живописи.
   
     Тем временем, рассуждая и вспоминая, я набрел на обширные заросли таволги вязолистной. Дивное медоносное и обладающее целебными свойствами растение. Его одна из главных ценностей – цвет – привлекает к себе в июле месяце бронзовок, зеленых, неуклюжих, забавных жуков, а так же пчел, шмелей и множество других насекомых. Большое удовольствие фотографировать лабазник – более распространенное в народе наименование таволги вязолистной – с вкушающими его нектар гостями, что является удовлетворением зрительным, духовным, но не меньшее удовольствие пить осенью или зимой, в слякоть или мороз, чай с этим благодатным душистым цветом. Обычно я завариваю чай в термос; беру немного цвета таволги, добавляю к нему чуть-чуть сухих листьев березы (сочетание рождающее терпкость вкуса), или, если желаю добиться более мягкого вкуса, помещаю в термос листья дикой ежевики, затем добавляю лимон по вкусу, небольшую веточку мяты или мелисы, после чайную ложечку тыквенного варенья с апельсином, и заливаю слабым кипятком. Чайную заварку настаиваю отдельно в течении десяти минут, после чего, через ситечко, переливаю в термос. Но, когда простуда или вирус берут меня в плен, я завариваю, все так же слабым кипятком, цвет лабазника смешанный с сухими листьями малины, щедро добавляя к ним лимон. Ах, таволга, услада для духа и броня для здоровья!
             
     Начал подниматься ветер. Солнце отступило в тыл небосвода. В воздухе повеяло свежестью, значит, поблизости уже начался дождь. Нужно было искать место для укрытия, а хотелось еще найти люпины и ослинник. Но, по всей видимости, лучше оставить это до следующего визита в это родное сердцу место. Подыскивая подходящее укрытие для того, чтобы переждать надвигающуюся непогоду, – ветер усиливал свои порывы, - я задумался об устном и письменном выражении своего мнения. Если фотографии – это своего рода симулякры, то, может быть, устная речь и литературный текст, более подходящие способы для выражения собственных чувств? Мы, обучаясь языку с малых лет, наверное, должны достаточно хорошо понимать друг друга? Печальная улыбка – тень усмешки – скользнула на моем лице. Язык устный и письменный – набор норм и правил, сформированных определенным этносом в течение длительного времени, в то время, как язык сознания – это его индивидуальный диалект, который доступен только лицу мыслящему на нем, который, в свою очередь, формируется в течении его отдельно взятой жизни. Выходит некий язык внутри языка. Получается мы, с переменным успехом, наслаивая свой язык на общепринятый, получаем совершенно новый язык, как для окружающих, так и для нас самих. Мы путаем свое с нашим, запутывая окружающих, которые запутывают нас в ответ, своими путаницами своего с общепринятым. Как-то чересчур сложно выражено. Но таково мое мнение. А что, в сущности, это такое – наши мнения? Наши мнения - подобия оптических линз на фотокамерах, которые позволяют нам взглянуть на мир, отчасти видоизменяя его, выделяя в нем что-то более, насыщая пространство несколько иными цветами и красками, так как это более удобно для восприятия нашему сознанию, так как взглянуть на мир и ощутить его изначально задуманную и воплощенную глубину возможно только лишь через линзу (мнение) его творца. Не имея таковой, мы можем только ее предполагать, чем, собственно, и занимаются различные духовные верования, религии, науки, и, что логично, у каждого, в силу своих представлений, выходит свое видение таковой линзы-мнения.

     Разминая свое сознание в акробатических упражнениях мыслительных процессов, я удалился достаточно далеко от поля и реки, и наткнулся на небольшую пещеру, расположенную в известняковой горе, о существовании которой ранее мне не было известно. Очень своевременное открытие, так как сильный ветер начал переходить в настоящий ураган и где-то вдали несколько раз послышались звуки, похожие на треск от падающих деревьев. Жутко. Пещера оказалась невысокой – мне едва удалось в ней распрямиться во весь рост, - и уходила вглубь не более чем на пять метров, что я смог определить, осветив ее небольшим карманным фонариком, который достал из рюкзака. Оттуда же я извлек пачку сухарей, и термос с чаем; что ж, после хорошей прогулки надо бы подкрепиться. В пещере было холодно и сыро, неуютно, но за ее пределами становилось еще более некомфортно: хлынул мощный ливень, гром и молнии начали терзать небеса. Прогноз погоды предупреждал, еще с утра, о вероятности небольшого дождя где-то ближе к вечеру; что ж, мы не в силах, порою, точно что-то предвидеть; вспомнил победу футбольного клуба «Лестер» в АПЛ сезона 2015/2016.
    
     «Умен ли я?» - подумалось мне вдруг, когда я, сидя на рюкзаке, допивал свой чай. Интересный вопрос. Если я выработал в своем сознании (а может быть, не выработал, а сумел раскрыть?) какую-то определенную степень в неопределенном пространстве познания, придавшую глубину моим суждениям, то является ли такое достижение следствие ума? Наверное, нет. Скорее это результат смелости – некой духовной храбрости,  - благодаря которой, игнорируя маршруты большинства, которые тянутся по опушкам жизни, я сошел с них и отправился в темные дикие дебри таинств существования. Может быть, переводя мысль на формулировки учения психоанализа, можно обозначить данный путь, как путь в иррациональное таинство бытия. Звучит красиво, смело, но не уверен, что умно.
 
     Ветер выл, словно голодный волк, а дождь и не думал стихать. Похоже, в этой пещере мне придется провести еще довольно длительное время. Свыкнувшись с этой мыслью, дабы отвлечься от окружающего тревожного уныния (пещера, словно желудок хищной твари, давила на меня, будто пытаясь переварить мой организм), я решил переключиться на чтение, и, открыв на своем айфоне электронную книгу Франца Кафки «Процесс» (забавный парадокс – пытаться посредством чтения Кафки побороть уныние и тревогу, но, говорят ведь в народе: «клин клином вышибают»), принялся за чтение. Надо отметить, что данная книга есть у меня в бумажном варианте дома, и я читал ее последние несколько дней, но сейчас, застигнутый врасплох непогодой, я был рад возможности дочитать ее в электронном виде. Вдруг вспомнилось сравнение Стива Джобса персонального компьютера с «велосипедом для ума», о котором я узнал благодаря каналу на Youtube под названием: «Тимофей Горунович», в котором талантливый рассказчик структурированно и интересно излагает биографии творческих личностей, оставивших заметный след в истории человечества. Велосипед для ума…я, посветив  фонариком на свой айфон, испытал прилив горькой печали от того, что держал в руках предмет предоставляющий множество полезных возможностей, который таким и задумывали люди развитые и стремящиеся к еще большему развитию, но который широкие массы по итогу своего с ним взаимодействия превратили в инвалидное кресло для сознания, путем трансформации его из орудия для познания в орудие для увеселения, в некую карусель, способную кружить мозг до полного его разжижения.
      
     Йозефа К. убили, его «процесс» подошел к концу. Ирреальное произведение, написанное мастером, глубоко переживающим, затянутым в пучину бездны, который, захлебываясь, выкрикивает сцены и образы, которые эта самая пучина бездны преломляет в некую притчу, которая рассказывается вам во сне. Какая-то утешительная печаль, словно шаль, окутала меня.
 
     - Доброго вечера! – озарил вдруг пещеру чей-то голос.
 
     До дрожи жуткой перепугавшись, я вскочил с рюкзака и хотел было осветить пещеру фонариком, но тот, от моего резкого подъема, упал и совершенно разбился.

     - Кто здесь? – спросил я на всякий случай, хотя прекрасно понимал, что никого в пещере быть не могло, так как я ее всю основательно осмотрел по прибытии.
 
     - Простите, что вас напугал. Мне стыдно за это. Но, порой, когда чужие сознания, читая книги написанные мной, притягивают меня к себе, во мне просыпается любопытство и желание вступить с ними в диалог. Конечно, не со всеми, а только с теми, что кажутся мне любопытными, но, стоит признать, одного моего желания, порой, бывает недостаточно. Тут важно еще и то, чтобы заинтересовавшее меня сознание было настроено на прием входящей информации определенным образом. А такое случается крайне редко, отчего прошу понять мое пугающее появление в вашем сознании, не как стремление навредить вам, а как трепетную надежду на возможность узнать чужие мысли и обнажить свои в ответ.
 
     Ну вот, видимо, я доупражнялся со своими мыслительными процессами до того, что у меня ум за разум зашел!
 
     - Извините, кажется, мне не стоило беспокоить вас. Сожалею, и прошу не сердиться на меня слишком уж суровым образом. – Не дождавшись ответа, произнес неизвестный голос.

     - Нет, все в порядке. Я весьма любознателен по природе своей и беседу с безумием готов принять, как новую область для наблюдения и построения умозаключений относительно нее.
 
     - Что вы, я не тот за кого вы меня приняли, моя персона более скромно выглядит относительно той стихии, о которой вы подумали, и зовут меня Франц. Собственно, вы читали мою книгу в последние дни, а я находился рядом с вами, рассматривая ваши мысли, как фотографии в альбоме.

     От изумления я как-то отупел на столько, что не мог связать и двух слов. Но совершив усилие над собой, я решил попробовать, все же сомневаясь в подлинности происходящего, выразить свое удовлетворение от прочтения его книги под названием «Процесс».
 
     - А, может быть, речь моя окажется причудливой и бессвязной, - начал я запинаясь,- но это лишь оттого, что я совершенно застигнут врасплох, так как ко мне нечасто являются писатели мирового значения. Но, раз уж так случилось, то, собрав волю в кулак и зажав крепко ладонью рот своей глупости, хотел бы выразить вам, как автору, благодарность за ваш труд, а так же, как человеку, за доблесть и отвагу в сражении с жизненной стихией, за самозаклание на алтаре времени!

     Франц смущенно засмеялся. Я, прокрутив в памяти только что произнесенные слова, пришел к выводу, что выразил их как-то по-детски наивно, неумело, но, все же, сделал это искренне.
 
     - Вам жаль Йозефа К.? – вдруг прозвучал вопрос от писателя.
 
     - Нет.

     - Отчего же?

     - Наверное, оттого, что он не конкретное лицо, а образ, напоминающий некоторые лица, подобно тряпичной кукле, при помощи которой показывают поучительные сцены. Он не живой и его процесс не его личностная драма, а нечто относящееся ко всем смотрящим на него.
 
     - Мне очень хотелось бы пожать вам руку и как следует хлопнуть вас по плечу! – как-то разгоряченно, более эмоционально, чем прежде, произнес Франц. – Я писал о жизни языком переживания, о том, что мир строится на далеких, мифических представлениях, которые не находят отражения в повседневной жизни, так как она цвета серого и скромного, но тем прекрасней, говорили уста моего Титорелли, эти яркие древние легенды о добре, доблести, чести и справедливости. Процесс – это вовлечение в постижение окружающего мира, через призму греха, собственного невежества, на который нам указывают лидеры, подающие толпе идеализированные, таинственные учения, которые никто не может соблюдать хоть сколько-нибудь близко к их первоначальному значению и потому вынуждены устраивать свое бытие по иному, чаще всего по зеркальному, относительно этих учений, попадая тем самым в ловушку алогичного мышления между проекциями фантома учения и его бытового воплощения. Процесс – это, если угодно, смирение, или, примирение с алогичной серединой ловушки. Служитель фантомного учения, вставший под его знамена, должен, чтобы чувствовать себя комфортно и спокойно, полностью лишить себя сомнений, изгнать их, чтобы всецело посвятить себя данному учению. Его служители ищут смысл вокруг себя лишь только с одной целью: уничтожить его как можно скорее. Убийство Йозефа К. – кульминация его смирения. Процесс – это подавление личности безликим большинством, которое чувствует себя уверенно и дерзко благодаря сопричастности к некоему фантому идеи, который они воплощают в жизнь наоборот.
 
     Пока Франц рассуждал о том, что было знакомо мне на глубинном уровне чувств, но что я никак не мог воплотить в речевые формы, видение из тайника памяти явилось в моем воображении. Я вдруг увидел себя шестнадцатилетним юношей, взволнованным от прочтения романа Достоевского «Преступление и наказание», который, словно гром, пробудил мое сознание к индивидуальному оцениванию происходящего вокруг, о чем мне тогда захотелось поделиться с кем-то, кто был бы старше меня и хорошо знаком с творчеством очаровавшего меня автора. Разумеется, я поспешил поделиться своим восторгом, выраженным в неумелом поэтическом акте восприятия истории Раскольникова, со своей учительницей по русскому языку и литературе, Ридой Викторовной. Довольно пожилая женщина, отличавшаяся строгостью и педантичностью, имевшая малую внешнюю палитру чувств и эмоций, холодно осмотрела мой юношеский порыв к самовыражению, сочла это неуместным и излишним, не относящимся к теме романа, а более того, вдруг перейдя на тон откровения, поведала мне, что считает тех, кому нравится творчество Федора Михайловича, психически нездоровыми людьми, которым нужна помощь специализированных врачей. После чего, исполненная благоразумия, она продолжила урок посвященный изучению биографии Достоевского.
 
     Прокручивая воспоминание в сознании, мне вдруг подумалось, что процесс – это социум, где роль судей в нем выполняют школы, идеологии, религии. В них человек не идущий, но ведомый, не познающий себя и мир, а принимающий некие модели себя в некоем мире. Над ним вершится действие вовлечения в эти модели, но не системами образования, мыслителями или святыми, нет, он вершится обычными, зачастую мелочными, совсем неприметными людьми. Правда, среди которых, порой, встречаются искусные актеры, носящие маски смирения и покорности неким доминирующим мыслительным процессам, - управляющим главными отраслями общественного социального устройства - на лицах бунтующей, неравнодушной индивидуальности. Перед взором моего воображения вспыхивает яркое воспоминание; я, учащийся шестого класса, довольно скромных способностей мальчишка, пропустивший много учебного материала виду тяжелой болезни, в то время, как мои одноклассники были заняты на уроке физкультуры, от которой я имел освобождение, сижу в кабинете русского языка и литературы, в котором его преподаватель – Марина Анатольевна – в свое свободное между уроками время, терпеливо и осознанно разъясняет мне одну из пропущенных тем по деепричастным оборотам. Вероятно, именно этот опыт индивидуального преподавания, когда ты ощущаешь некий психоэмоциональный огонь контакта с педагогом и тем, что тебе объясняют, а не классное занятие, где, словно, на фабрике, на сознания подростков наносятся штампы и маркировки учений, послужил зачатком любви к выражению своих мыслей путем изящных литературных приемов. Марина Анатольевна и Федор Михайлович – две ипостаси Прометея, в разное время даровавшие огонь слова моему сознанию.

     - Идеи создают индивидуалисты, а вожди рода людского, наиболее сильные и выносливые, но наименее сочувствующие и ценящие что либо вокруг, кроме себя, заимствуют их и трансформируют под свои нужды, затем внушают их оставшейся массе соплеменников, которые впоследствии становятся руками и хищной пастью сотворенной вождем химеры для уничтожения иных вождей и их учений. – Очнувшись от воспоминаний, сказал я. – Мир никогда не достигнет справедливого и гармоничного общества, так как индивидуалисты, зачастую стремящиеся к этому, не смогут свои идеи представить в положительном свете широким массам, так как им вообще ничего нельзя представить, а возможно только внушить поверхностные идеи методом глубинного страха. В это же время вожди никогда не захотят уйти на покой и будут  терпеть ограниченные всполохи индивидуальностей лишь только для того, чтобы позаимствовать от них оригинальную идею и заменить при помощи нее былую, будто бы вышедшую из моды вещь.
      
     - Между индивидуальным, а потому оригинальным, и фабричным, всегда одинаковым, будет проходить процесс обесценивающий первое.
   
     - Мы при помощи разных слов и образов, несколько раз выразили нечто одно, но очень большое в своем объеме. – Заметил я, припоминая все сказанное и услышанное в рамках нашего необычного диалога.
 
     - Различные типы человеческих личностей отличным друг от друга образом воспринимают ту или иную информацию, поэтому авторский стиль – отмычка или набор отмычек, отворяющие опечатанные неведением двери сознания, задремавшего со скуки, без должного дела. Велик тот автор, кто имеет в своих руках связку ключей, умеющий при этом их поместить в пространство одной истории, дабы пробудить не одного читателя ото сна, а тысячи. – Ответил на мое замечание Франц.
 
     - Безусловно, вы из их числа!

     - Благодарю тебя, мой друг! Да, я называю тебя другом, хотя мы совершенно не знакомы, и, более того, разделены огромным мостом времени, но, тем не менее, мы сопричастны к магии слова, будучи прислужниками в Храме Литературы, мы путешественники одного направления, отправившиеся в путь в отличные друг от друга века. Я был чрезвычайно рад представившейся возможности к нашему общению, а теперь хотел бы просить тебя о помощи!
 
     - Чем же я могу быть вам полезен?

     - Видишь ли, у меня появилась идея для небольшого рассказа, но, как ты понимаешь, возможностью для ее воплощения я не обладаю…
 
     - О, нет, Франц человеческий прогресс еще не научился конструировать машины времени, эта тема все так же является ягодой поля литературного, правда, уже совершенно закисшей и заплесневевшей.
 
     - После танков – машин останавливающих время, я и не надеялся на то, что прогресс окажет созидательное влияние на человечество. Поэтому, мой друг, ты можешь помочь мне иным способом; давай я буду диктовать, а ты начнешь записывать.
 
     - Конечно, к счастью, у меня в рюкзаке есть блокнот с ручкой, которые я часто беру с собой для записи тех или иных мыслей и впечатлений. Но только, скажите мне, пожалуйста, что затем необходимо делать с этим рассказом?

     - Передашь его Максу Броду, только обязательно сообщи ему, чтобы он его сжег! – рассмеявшись, ответил Кафка.

     Далее передаю в точности то, что услышал:

     «Ранним утром выходного дня, я со своими приятелями, Эдвардом и Антонином, отправился в поход, о котором мы уже давно составляли планы между собой. Нашей целью была – Большая гора; легендарное место, путь к которому не был начертан ни на одной карте, но о котором, время от времени, появлялись рассказы от счастливчиков, будто бы обнаруживших эту вершину. Истории гласили, что с Большой горы мир открывался смотрящему в наилучшей своей перспективе, для полного и наилучшего его понимания. И вот, наконец-то набравшись храбрости, мы, оставив позади шумную праздность и лень, решили попытать счастья и двинулись в путь. Антонин надеялся, если нам повезет отыскать эту таинственную возвышенность, написать самую мудрую картину на земле, тем самым став самым великим художником в истории человечества. Эдвард желал, насколько я мог судить, постигнуть на горе мудрость социального благоустройства, которая позволила бы всех людей на нашей планете обратить в одно племя, которое стало бы самым разумным и упорядоченным, во всей истории человеческих племен. Мне же хотелось, если удача улыбнется нам, заглянуть внутрь людских сознаний и постигнуть таинство их устройства. Мы не знали насколь долгим окажется наш путь, а потому взяли с собой в дорожных сумках необходимые для нас припасы; я нес все важнейшее для первой медицинской помощи, Антонин провизию, а Эдвард небольшой набор инструментов, который мог бы нам пригодиться для сооружения временного укрытия, если, например, непогода застанет нас на дороге наших устремлений. Я немного мрачный и задумчивый, Антонин всегда веселый и энергичный, и Эдвард, сдержанный и пунктуальный, объединившись вокруг одной цели, покинули свои дома.

     Когда мы забрели достаточно далеко, нас постигла беда; Антонин, приплясывая и присвистывая, рассказывая нам смешные истории, которых, к слову, мы совсем не слушали и никак ему не отвечали на них, здорово оступился, и, подвернув ногу, упал в яму. К счастью, кости его не пострадали, но, все же, идти, как прежде он уже не мог. Остановившись на привал, мы начали совещаться, стоит ли вернуться домой или попытать счастья и продолжить поиск Большой горы. Антонин, крепко вцепившись в сумку со съестным, начал убеждать нас оставить его тут, возле этой злополучной ямы. Он наставлял нас, пророчил, что мы, без него, сумеем отыскать сокровенную вершину, достигнуть своих целей, реализовать свои помыслы, прославиться на весь мир, в то время как свирепые волки и ужасные медведи будут разрывать его несчастную, пухлую плоть. Он говорил, что совершенно не осудит нас, здоровых и сильных, если мы, ведомые своей мотивацией, бросим его на произвол судьбы под жестоким небом, которое будет истязать его дождем и градом. После чего он расплакался, словно маленький ребенок. Когда нам удалось его успокоить, то мы сообщили ему, что приняли решение о том, что необходимо вернуться домой, что мы готовы, поочередно, меняя друг друга, помогать, подставляя плечо, ему с нами идти. На это Антонин ответил негодованием, заявив, что он великий художник и что он не потерпит отступления от своих идеалов. Лучше умереть одному со страху, в диком и незнакомом месте, чем вернуться домой, униженным и уязвленным, говорил он нам. А поскольку мы готовы ему помочь, то пусть устремление наше воплотится в действии и мы, как и было задумано, подставляя ему плечо, продолжим поиски Большой горы. Признаться честно, нам с Эдвардом самим хотелось продолжить поиски, так как, мы это чувствовали где-то в глубине себя, второго шанса на такое путешествие могло и не быть. Подхватив Антонина, мы отправились дальше. Наш незадачливый попутчик, неумолкавший до получения своей травмы, неумолкал и после нее, когда мы, фактически тащили его на себе. Если до этого он шутил и балагурил, то теперь Антонин самоупоенно декламировал оды своему страданию, параллельно вплетая в них моменты, которые отмечали нашу храбрость и великодушие, и чем дальше развертывалось его повествование, тем меньше он прилагал своих усилий для передвижения, все больше и больше передавая свое страдающее тело под нашу опеку. По итогу все обернулось тем, что мы, сами того не заметив, несли Антонина на самодельных носилках, которые Эдвард соорудил при помощи инструментов, которые у него были при себе, а он, страдальчески закатывая глаза, стремительно опустошал сумку со съестными припасами.

     Уставшие от трудного пути и тяжести тела Антонина, мы увидели впереди небольшой деревенский домик. Наш страдающий попутчик, заявил, что ужасно хочет пить и повелел нам держать курс к этому человеческому строению. Нас встретила старушонка с исхудалым, костлявым лицом. Она молча протянула кружку нашему лежавшему на носилках спутнику. Он быстро осушил ее до дна и вдруг как-то захмелев, начал горланить песни. Эдвард, услышав  во дворе дома чьи-то голоса, заинтересованно начал вслушиваться в них. Они повествовали о том, что час великого братства настал, что самые умные и сильные, объединившись, смогут положительным образом преобразовать весь мир и все человечество, что они оплот мудрости и воли, что кровь, если потребуется ее пролить, будет во благо, подобно жертвенной крови, которую проливали наши далекие предки. Они ничего не должны бояться и сомнения должны умереть для них, так как они есть наивысшее из возможного для человечества, воплощение мудрости, благородства, рациональности и чести. Лицо Эдварда окаменело какой-то жуткой решительностью. Он строевым шагом двинулся по направлению к таинственным голосам. Я прошел немного за ним и увидел, как некий гражданин с пистолетом в одной руке и с ключом в другой, подошел к моему попутчику, и, вставив ключ в его грудную клетку, открыл ее словно сейф, а сердце заменил какой-то причудливой символикой. В этот момент я услышал, что Антонин начал плакать и канючить, словно маленький ребенок; вернувшись к нему, я обнаружил, что старуха взяла его на руки и принялась кормить своей поблекшей, увядшей грудью. Заприметив меня, она оскалилась в улыбке. Меня пронзил ужас, и я кинулся прочь от этого чертова места. Смех старухи когтями хищника драл мне спину. Сердце мое колотилось, словно, колокол отчаяния. Когда я был уже вдалеке от того злополучного места, до меня вдруг донесся звук выстрела; обернувшись и пристально всмотревшись, я узрел, что Эдвард застрелил Антонина. Понимая, что мне лучше продолжить путь и найти укрытие, так как покрывало сумерек начало застилать окружавшую меня даль, я вновь прибавил шагу. Стремясь достигнуть незримых высот, надеясь на помощь и поддержку амбициозных и пылких приятелей, я заблудился в каком-то театре абсурда. Я не знал, как мне вернуться домой, так как Антонин постоянно отвлекал нас своими речами и потому я не мог полноценно концентрироваться на окружавшей меня действительности. Осознавая горечь своего положения, я набрел на небольшую пещеру. Испытывая страх и слабость, я вошел в нее и озарил светом свечи, которая была у меня с собой».
 
     Рассказчик замолчал.

     - А что же там, в пещере? – спросил я, находясь в напряжении от усталости физической и психологической.

     - А там, в пещере, всякое я найдет что-то свое, так как стремление познать мир – это фантом, ведущий нас к познанию самих себя.

     Сильный стук заставил меня очнуться; дятел где-то по близости стучал по дереву. Я лежал головой на рюкзаке, по-видимому, я уснул в пещере, пережидая буйство стихии. Отыскав свой блокнот, обнаружил в нем рассказ. Так значит, мне это не приснилось?

               
                Март 2025