Там, гл. 7

      Вот так и доживаю свой век, кутаясь в мягкое тепло воспоминаний. Нынешней ночью, например, мне снился сибирский, районного ранга городок, где я жил с родителями до восьми лет. Его козырем была принадлежность к Транссибирской магистрали, что делало его центром притяжения для соседних сел, поселков и прочих населенных пунктов. Его визитная карточка – паровозный гудок. Он-то своим сонным трубным гласом и нарушил мой сон. Не удивительно, что меня тут же обступили детские воспоминания. И это повод лишний раз удивиться нашей памяти – этой кощеевой тайне личности и ключу человеческой идентичности. Не удержусь и снова дам слово малоизвестному сочинителю из нынешних:
       «Что за чуднАя штука, эта память! Вот уж, воистину, феномен феноменов! Питаясь настоящим, она творит наше бытие, подшивает прошлое и вглядывается в будущее. Созданная Космосом, она является неотъемлемой частью вселенского разума и его летописцем. Причудливая и капризная, она полна загадок и парадоксов. К примеру, память помнит даже то, чего не было в реальности. Кто только не пытался проникнуть в ее тайны! Один Пруст чего стоит! Вот и я не перестаю удивляться ее странностям: пустые, необязательные, преходящие мгновения она порой хранит с наскальной нерушимостью, и наоборот: важные, назидательные, нетленной, казалось бы, породы события растворяются в ней без малейшего осадка»
       Добавлю от себя еще одну ее особенность: чем дальше мои воспоминания от меня сегодняшнего, тем они убедительнее.   
       Уж коли сам городок был до крайности провинциальным, то что говорить об окружающей его на десятки километров бревенчатой агломерации! Как часто я, полустоличный впоследствии житель, глядя из окна поезда на жмущиеся к путям разъездов и полустанков неказистые строения, поражался: «И как только люди здесь живут!» Но… «везде жизнь». Раз уж она есть в арестантском вагоне, то на воле ей сам бог велел. Вот и мой славный, незабвенный сибирский городок - помню его с поразительной, несмываемой ясностью. Помню его приметы, подмеченные с недетской зоркостью и запавшие в память с неподдающейся корчеванию цепкостью. Они как консервы наивысшего сорта, райский вкус которых познаешь только в зрелом возрасте. Полностью во власти ветров, что не встречая преграды, несутся-стелятся летом с юга на север, а зимой – с севера на юг, городок моего детства полностью подпадает под описание уже упомянутого здесь всеведущего эксперта:
       «Будто маятник, на котором они жили, раскачивался от Северного полюса до пустыни Кара-Кум и обратно. Запомнились валенки, вязаные рукавицы, скрипучий снег, ворожба высокой круглолицей луны, сугробы, алмазная пыль, из которой весеннее солнце выплавляло бриллианты льда. На другом краю – неподвижные, пыльные, редкие тополя, клочки грубой жилистой растительности, проплешины потрескавшейся земли, заросшие берега ленивой реки, иссиня-черное затмение грозового неба. Между двумя крайностями - непролазная демисезонная грязь»
       Именно отсюда начался для меня мир, а затем и Космос с его пылающим летом и тусклым зимой Солнцем, серебряной Луной и алмазно-искристой мишурой звезд. Добавь сюда голубую небесную бездну (полную противоположность нашего хмурого, вечно недовольного питерского неба), в которую падаешь, раскинув руки - только не вниз головой, а вверх. Это словно про меня, давнишнего, пишет малоизвестный писатель из нынешних:
       «Его самосознание просыпалось с первым капризом, первым смехом, первым страхом, первым словом. Всё вокруг него имело свое имя и было связано с ним и между собой цветом, звуком, запахом, вкусом, тяжестью и доступностью, а то, что где-то пряталось - например, избушка на курьих ножках, баба-яга, витязь, царевна-лягушка - будоражило воображение. Ему нравилась грузная, кумачовая торжественность ноябрьских праздников, и революционные песни отдавались в нем священной дрожью. На особом счету хвойно-апельсиновый Новый год. Ну и, конечно, день рождения - день бескорыстного внимания, улыбчивых взглядов и смущенных поздравлений. Взрослые для него были идолами, и первым среди них - отец»
        Воистину, то было время открытий, удивлений и радости, и окрашенный ими образ отца накрепко связался со всем вышеперечисленным. С брезгливостью отношусь к тем мужикам, что не заслужили этого звания. По мне мужчина, избегающий отцовских обязанностей – жалкий гамадрил. Полностью согласен с мнением неоднократно упомянутого мною сочинителя по поводу безотцовщины:
        «Сочувствую и разделяю затаенную обиду тех, кто рос без отца. Каково это – с детства жить со вкусом предательства, избавить от которого способно лишь мстительное торжество при виде блудного, кающегося папаши у вас в ногах. Чрезвычайно редкое, между нами говоря, зрелище, ибо эгоистичны и трусливы нищие духом. Анафема – вот самое малое наказание для них. Такие отцы не заслуживают звания мужчин, и на том свете им воздастся»
       В застольях того времени много и охотно пели. Песни не в пример нынешним были протяжные, распевные, душевные. Помню одну из них: «Вниз по матушке по Волге, по широкому раздолью…». Кто-то заводил, остальные подхватывали. Пели степенно, зримо, истово, хоть многие из них Волгу в глаза не видели. Пели так, что привольное раздолье русской земли, которой ни конца, ни краю, входило в меня со взрослой, истовой убедительностью. Внутри каждого из нас, Сергуня, наряду с «Я» живет «МЫ». Помню, как в четвертом классе мы на уроке пения пели всем горластым классом «Наверх вы, товарищи, все по местам». Так вот, судя по дерзкому, самоотверженному блеску в глазах, мы в одиннадцать лет уже были частью русской нации и ее души. Если помнишь, я говорил тебе, что русская душа – это невидимый, неизмеряемый аналог темной космической энергии, который скрепляет и питает русский мир. Также не раз говорил, что если иностранец попытается понять русскую душу, ему для начала нужно проникнуться 2-м концертом Рахманинова и 7-й симфонией Шостаковича, вникнуть в «Повести Белкина» Пушкина и в «Тихий Дон» Шолохова, проштудировать Толстого и Достоевского. Только как иностранец ни старайся, ему все равно не понять, почему русские долго запрягают, но быстро едут, почему русский бунт «бессмысленный и беспощадный», почему русский мат укрепляет наш иммунитет и суверенитет, почему волки, медведи и прочая живность нам друзья, почему мы буйно радуемся новым сеням и жалеем тонкую рябину, почему их бог противен нашему, а сострадание есть суть русской души. О массовых купаниях в проруби уже не говорю. И если он хотя бы наполовину приблизится к ответу, то все равно не поймет, почему, несмотря на все потуги, им никак не удается заткнуть нам рот пачками денег и надеть на нас ярмо. И уж тем более ему не представить нас без царя в голове, как и без царя во главе. Известно, что и мы, и они развиваемся по спирали, как и то, что каждая новая спираль не похожа на предыдущую. Только мы, подобно Космосу, постоянно учимся, а они нет. Впрочем, сегодня меня заботит другое. Меня лишает покоя, что я должен оставить продрогшую синеву над просыпающейся рекой, бледно-розовую полосу на краю остывшего за ночь неба, застигнутые рассветом врасплох заговорщики-облака, магическое зеркало воды, заключенное в черную раму берегов, сонную тишину, выползающую на середину реки, чтобы там испариться; оставить отвесное солнце, неукоснительно следующее правилу - чем короче тени, тем длиннее день, небо, просторное, как степь и своенравное, как мода, душный, пряничный запах прибрежного тальника, расплавленный слиток червонного золота на закате, заливающий все цвета мира позолотой с одной стороны и погружая в антрацитовый с другой. Оставить воздух малой родины - мятежный дух моей юности, живой, неунывающий эликсир молодости, купаж давно забытых ароматов, благовонием превосходящих все духи мира.
      А что взамен?