Пень Вожделений

Вспомнились вдруг студенческие годы…

С чего бы это?
Старею, что ли?
Или, может, просто мозг начал проигрывать "Золотые хиты 80-х" в режиме ностальжи.

Был я студентом… своеобразным.

Мне казалось, что молодость — это как кредитка без лимита: трать, пока дают, а разбираться будем потом.

Так что приоритеты у меня были чёткие: женщины, тусовки, алкоголь и ещё раз женщины.

Учёба?
 Конечно.
Где-то на шестом месте, сразу после "поспать".

В своё оправдание скажу: я был не один такой. Мы вообще все тогда были как министерство веселья перед концом света.

Ну, естественно, всё это весёлое безобразие мне аукнулось.

Причём не тихо, а с таким эхом, что декан, говорят, три дня икал.

Выгнали меня из общаги с треском, как в плохом советском кино: без титров и без второго шанса.

Чуть было не отчислили из института.

За что, спрашивается?
За страшное, почти табуированное по тем временам слово.
Аморалка.

Нет, я никого не ограбил, не сбежал за границу, даже джинсы не продавал с рук!

Просто, скажем так, был пойман в момент полевого (или полового) исследования.

Меня застукали с девушкой.
В постели.
В одной.

А  в СССР, как общеизвестно, секса не было.

То есть как — люди-то рождались, но строго после заседания парткома и одобрения профсоюза.

А я, значит, своими действиями подорвал основы.

Фактически совершил государственное преступление — доказал, что секс всё-таки существует.

Раньше за такое расстреляли бы, как злостного нарушителя социалистической морали.
Ну, или хотя бы дали почётную ссылку в Якутию с лопатой.

А тут — гуманизм: просто решили испортить будущее.
Чтобы не расслаблялся.

Отчисления, все-таки, не случилось — декан отстоял меня, учитывая мою активность в КВНе, который как раз снова входил в моду.

Но с общагой пришлось распрощаться — кастелянша мстила мне за один спектакль, написанный и поставленный мной, где я выставил ее на посмешище всему институту. Я всего лишь слегка (совсем чуть-чуть!) намекнул на её сходство с бронетранспортёром.

Публика хохотала, а она — нет.

Вот тут то и появился на  горизонте мой неожиданный герой — Ванька.

Ну как появился… 

Он был и раньше, мы учились в одной группе, но до этих событий вряд ли обменялись хотя бы парой предложений.

Мы были слишком разные.

Он — сельский парень, сын председателя колхоза, из тех, кто с детства доит корову одной рукой, а второй чинит трактор. Соль земли в самом возвышенном смысле.

Я — городской житель, из врачебной семьи, этакий мажор позднесоветского периода в изгнании.

Ванька буквально спас меня.

Когда я собирал манатки и с ужасом обдумывал перспективу ночевки на вокзале…

— Хочешь жить со мной? — с сомнением в собственной адекватности спросил он меня на перерыве.

— О, весьма польщен, но, сударь, я не совсем по этой части! — попытался отшутиться я.

Ванька посмотрел на меня с жалостью:
— Я тебе помочь хочу, — вздохнул он с сочувствием. — Я флигель снимаю в частном секторе. Недорого. Будем платить пополам.

Тут до меня дошло — малознакомый, в сущности, человек протягивает мне руку помощи. А я в нее еще и плюю…

— Ванька… благодетель… по гроб жизни буду обязан…

Он смутился, но видно было — приятно.

Ванька вообще был парень простой: хлеб, сало, чтобы техника работала — и чтоб уважали. А тут такой жест.

— Только есть одна загвоздка, — предупредил он.
— Тебя должна… "одобрить" хозяйка, иначе никак!

Выбора не было по любому.

Я решительно кивнул, как на медкомиссии в военкомате:
— Веди к ней. Буду очаровывать. Если что — станцую. Или спою…

К счастью, ни того, ни другого делать не пришлось.

Степанида Кузьминична, по прозвищу Куська, оказалась дамой дородной и представительной.
Внешностью своей она слегка напоминала неандертальца, если бы его нарядили в цветастую юбку, старую кофту, а на голову повязали платок с пластиковым козырьком и надписью "Сочи-79".

Бизнес-леди, между прочим — держала цветочный лоток на рынке.
Стратег, логист и флорист в одном лице.

Она пристально пробуравила меня своими не добрыми глазками и сказала, как припечатала:
— А ты, парень, не русский?..  Еврей?

И дальше принялась рассуждать вслух:
— Это хорошо. Надёжные вы. С оплатой проблем не будет.

Я кивнул так, будто меня только что приняли в масонскую ложу.

Но расслабляться было рано — она выдвинула строгий ультиматум:
— Только правила у меня простые: никаких девок и никакой выпивки!

Я нервно сглотнул и обреченно кивнул…

Когда она, гордо приосанившись, удалилась, я накинулся на друга:
— Ванька, что за нахер?! Как это — НИКАКИХ?! Она с дуба, что ли, рухнула?!

Он пожал плечами и принялся меня успокаивать:
— Да ты не кипишуй. У нас тут всё по системе.
Когда надо — подходим к ней вдвоём, делаем лица, как у волонтёров на субботнике, и спрашиваем:
— Степанида Кузьминична, может, вам помочь по хозяйству?
Она сначала обязательно пококетничает, повздыхает, как старый самовар:
— Ой, да что вы… да мне ж уже и не надо ниче…
А потом махнёт рукой — мол, ладно, валяйте.
Вот тут и открываются врата рая.
Хочешь — роту девчонок, хочешь — оркестр, хочешь — мини-бар из трёх ящиков и самогонный аппарат.
Главное — вовремя сказать: "Чем помочь?"


Прошло пару дней после моего торжественного вселения во флигель, и судьба наконец-то подмигнула нам всеми своими ресницами.

Мы познакомились с двумя девчонками — одна с лечебного, другая с педиатрического факультета.

Настоящие медички, но с внешностью киноактрис и со свободными взглядами на жизнь.

Словом, дело было на мази.
Причём такой густой, что ложка в ней стояла.
И не только она…

— Пора, — сказал Ванька, как генерал перед наступлением. — Пойдем батрачить на Куську. А вечером — портвейн и девчонки!

Как мы и ожидали, Степанида Кузьминична поначалу отнекивалась.

— Да, что вы, мальчики, мне ничего не нужно! — хитрющими глазенками он оглядывала нас с ног до головы…   
Сказано это было с той интонацией, где "ничего" значило "всё", а "не надо" — "ещё как надо".

Мы с Ванькой стыдливо переминались и даже слегка краснели.

Все участники шоу понимали, о чем идет речь и что на кону.

— Ну, разве что.…  Там, в огороде, есть пенек.… Вот если бы вы его смогли выкорчевывать…— наконец она выдала домашнюю заготовку.

— Конечно, Степанида Кузьминична, о чем речь! — непредусмотрительно согласились мы.


Но, как это часто бывает в жизни студентов, всё оказалось гораздо хуже.

Это был не просто "пенёк".

Это был Монстр.

Реликтовое чудовище.

Что-то, на чём в древности, возможно, сидел Один, бросая в небытие взгляды и обдумывая грядущее...

Короче, из него вполне мог расти Иггдрасиль — мировое древо, соединявшее все миры, включая наш с флигелем.

Он возвышался посреди огорода, как памятник непобеждённой корневой системе.
Кора — как броня у танка, корни — как щупальца Ктулху, только грязные и в навозе.

Сразу стало ясно: просто так он не сдастся.

Его размеры удручали и заранее вызывали зуд в руках.

Ванька озабоченно почесал затылок:
— Ничего, справимся! Зато вечером…

В его оптимизме читалось обещание вожделенных пьянства и разврата…

На занятия в тот день, естественно, мы не пошли.

Какие, к чёрту, пары, когда перед тобой стоит настоящая цель — близкая, осязаемая и, в отличие от диплома, с чёткими очертаниями идеальных девичьих фигур.

Мы встали у пня, как перед алтарём.
Помолились молча Фортуне… и Железному Дровосеку.

Пень угрюмо молчал, но излучал неприкрытое презрение.

Мы начали.

Сначала пошли в ход топоры.

Мощные, тяжёлые, как у лесорубов из старых сказок.
Топоры с глухим звуком отскакивали от корней, как от бетона, и периодически с внезапной прытью норовили отрубить кому-нибудь ногу.
Я успел пару раз увернуться. Один раз — от Ваньки. Один — от своего же топора.

Далее — по логике военной эскалации — мы достали ломы.
Ломы были солидные, с ржавчиной времён освоения целины.
Но и они, встретившись с корневой системой этого пня, как бы сказали:
"Извините, мы просто железки. Мы на такое не подписывались".

Потом пришёл черёд ручных пил.
Три штуки. Две сломались. Одна просто исчезла.
Мы подозревали, что пень её съел.

Материально-техническая база нашей непростой борьбы подходила к концу...

И тут Ванька, вымазанный в земле, потеющий, с глазами пророка и надломом в голосе, воздел руки к небу:
— Мы не можем так просто сдаться!

Он резво метнулся вглубь флигеля и вскоре вернулся… с керосином и спичками.

Дальнейшее действо напоминало обряд огнепоклонников...

Мы обложили проклятые корни ветошью и щепками, облили это все керосином и затем подожгли.

Видимо мы немножко переборщили с горючим...

Или чудо-пень решил отомстить нам напоследок.

Раздался громоподобный взрыв, столб пламени взметнулся к небесам, а нас с Ванькой разметало в разные  стороны по огороду...

По всему району завыли и залаяли собаки, у хронически беременной соседки Клавки наконец-то начались схватки, а у Куськи, ближе всех находившейся к эпицентру, выскочила и потерялась вставная челюсть...

Потом выяснилось, что этот мудак, мой напарник,  для надежности подсыпал еще и  селитры...

Но окаянный пень таки сдох...

Окончательно.

И бесповоротно.

После пяти часов непрестанной и тяжелой борьбы не на жизнь, а на смерть...
С криками, треском, дымом и матами, которые разносились по округе, как старые добрые частушки...

На нас с Ванькой было жалко смотреть - чумазые, растрепанные, побитые, в угольной пыли и с кровавыми мозолями на руках.

Обессиленные, мы валялись на остатках соседних грядок и равнодушно пялились на проплывающие в вечереющем небе облака.

— Ты знаешь... — прошептал я другу.
— Я  как-то уже... натрахался.

Мы глянули друг на дружку и внезапно залились тихим нервическим смехом.

Гребанный пень напоследок все-таки победил нас.

Потом к нам приковыляла держащаяся за поясницу Куська.

С ужасом и жалостью она обозревала наши усталые тушки, разрушенный огород и обугленный кратер — место упокоения нашего заклятого врага.

— Мальчики, — ласково прошамкала она полуобезлюдевшем ртом, — мальчики, может вы хотите привести девочек? Так я не против...

Ванька не поднялся. Только медленно повернул голову.

И глухо, но весомо, как гвоздь в крышку саркофага, сказал:
— Уже нет!

Его взгляд и тон полностью копировали знаменитую последнюю реплику Цезаря: "И ты, Брут?!"...

Остаток дня мы посвятили исключительно себе — отмывались, мазали раны и, даже попивали специально прикупленный к вечеру портвейн "Приморский".

Это приключение, несмотря на полное фиаско, которым оно завершилось, чрезвычайно сблизило нас.

На ближайшие годы, вплоть до окончания учебы, мы стали закадычными и верными друзьями, которые прошли вместе огромное количество событий и историй.

P. S.

Кстати, после эпопеи с  пнем Куська отменила трудовой оброк.
 
Полностью.

Без намёков, без условий.

Сказала: "Вы уже своё отстрадали".

И мы, конечно, этим беззастенчиво пользовались.

Фортуна все-таки улыбнулась страдальцам...

Vadim Kapelyan, 2025