Во Франции

Нога лихорадочно дёргалась. Мой взгляд бегал: на часы - на ногу, на часы - на ногу. Люди толпились вокруг. Столики были полностью забиты джентльменами со своими дамами. Из окна напротив можно было увидеть Эйфелеву башню. Внизу можно было разглядеть улицу, кишащую муравьями. Миновал день. На сиреневом небе изредка появлялись облака, что плыли в неизвестном направлении, создавая «мазки».

- Где-е-е же-е-е она? - протянул я сквозь губы. Звук вышел вязким, как патока. Ш-ш-шёпотом наружу.

- Добрый вечер, месье! Что будете заказывать?

Парень с кудрявыми волосами прервал мои раздумья. Голос его прозвенел колокольчиком над ухом: дзинь.

- Виски, салат, стейк.

- Принято. Порция на двоих, компанию или вы один?

- На двоих попрошу вас.

- Отлично, позвольте повторить заказ…

- Не стоит.

- Хорошо, время ожидания - двадцать минут.

И он ушёл. Подошвы его туфель издали вкрадчивое шарк-шарк по паркету. Его бейджик с надписью «Люка Хэйворд» бросился мне в глаза, как только он приблизился. Где-то я видел это имя… Оно царапало изнутри черепную коробку, словно мышь.

Дзинь-дзинь. Колокольчик над входной дверью всхлипнул медью.

Вошедшая девушка сняла свою фернандельку. Движение её руки, сдёрнувшей с головы фетровый колокол, было резким и одновременно плавным, как взмах крыла подбитой птицы – ф-фыр-р-р - и вот уже рассыпались по плечам волосы цвета густого коньяка, того самого, что плещется сейчас в пузатом бокале у соседа справа.
 
Она замерла на секунду в проёме, щурясь от топлёного света бара. Ноздри её трепетали, втягивая запах жареного мяса, горьковатого табака и моей безнадёжности.

Вдох. Выдох.

Её глаза, два влажных агата, медленно обводили зал, перескакивая с одного лица на другое. Скок. Пустота. Скок. Скука. Скок.

Я. Уткнувшийся носом в запотевшую рюмку виски, где лёд пощёлкивал и вздрагивал в агонии таяния - треньк-цок-цок.

Наши взгляды встретились. Не столкнулись лбами, нет. Скорее, как два состава в ночи, скользнули рельсами параллельно, чтобы вдруг понять, что следуют на одну станцию. В её зрачках промелькнула та самая тень узнавания, которую я так боялся и жаждал одновременно.

Тук. Сердце ударилось о ребро.
 
Часы на стене издевательски поддакнули в такт.

Она двинулась ко мне. И пол под её каблуками запел. Это был не стук, но ритмичное постукивание, похожее на морзянку тонущего корабля.

- Ты всё-таки пришла, - выдохнул я, и облачко, кажется, материализовалось в воздухе, хотя в зале было тепло. Просто рядом с ней воздух всегда становился стеклянным, звенящим.

- Как видишь. - Она села, не спрашивая позволения, положив шляпу на соседний стул, туда, где должен был лежать её плащ или моя надежда. Движение лёгкое, как шелест страницы.

В этот момент появился Люка Хэйворд. Он нёс мой заказ с грацией жонглёра, балансируя тарелкой с пылающим стейком. Запахло дымом, кровью и розмарином. Пш-ш-ш - зашипело масло, коснувшись раскалённого железа сковороды в последний раз.

И тут я вспомнил. Где-то я слышал это имя. Но не в светской хронике, не в списке гостей. Оно звучало в трубке, в ту ночь, когда она, задыхаясь и плача, шептала о том, что есть только один человек, понимающий, почему нельзя зажигать свет в три часа пополуночи. Люка Хэйворд. Он ставил бокал виски ровно посередине между мной и ею.

- Прошу, месье, мадам. Приятного аппетита.

И отошёл. Исчез в дыму кухни, где гремели котлы и шипел жир. Бж-ж-ж. Бамц.

Мы сидели молча. Стейк стыл, истекая последним соком. Кап. Часы на стене продолжали свой марш, но теперь их стрелки вонзались не в пустоту ожидания, а в плотное, как войлок, молчание вины. Где-то за окном, подсвеченная миллионами огней. Улица внизу продолжала кишеть, пищать клаксонами, шаркать подошвами.

А мы всё сидели. И лёд в моём виски тихо плакал, потому что слов больше не было. Только её фернанделька, чернеющая немым вопросом на пустом стуле.

- Он умер. – произнесла она, смотря на свои руки.

Тик. Так. Кап-кап.