4. Павел Суровой Смех над бездной

Глава IV: Очи бездны и шепот гор

 Над Хортицей сгущались сумерки, тяжелые и сизые, как крылья старого ворона. Костры казацкие догорали, пуская в небо тонкие струйки горького дыма. Байда сидел у входа в свой курень, чистя запекшуюся кровь с эфеса сабли, когда Максим Кривонос, бесшумно, как рысь, вынырнул из тени.
— Княже, — голос старого атамана был глух, — к нам гости. Не из тех, что мечом машут, а из тех, что словом горы двигают.

 Из тумана, стелющегося по берегу Днепра, вышли трое. Характерники. О них шептались в куренях, крестясь: говорили, что пуля их не берет, что могут они обернуться серым волком или перейти реку по воде, аки по суху. Они стояли молча — высокие, в заношенных чекменях, с длинными оселедцами, закинутыми за уши. Их глаза в полумраке светились фосфорическим блеском, как у ночных хищников.

 Но четвертый... Четвертый заставил даже Байду отложить саблю.
Это был мольфар. Старик, казавшийся древнее самых скал Хортицы. Его кожа была иссечена морщинами, словно кора столетнего дуба, а длинная белая борода путалась в складках гуцульского сардака, чудом занесенного из далеких Карпат на берега Борисфена. От него пахло грозой, сушеными травами и вечностью.

— Это Дед Олекса, — коротко бросил Кривонос. — Он видит то, что скрыто за семью морями. Спроси его, княже. Душа твоя изболелась, а неведение хуже турецкой стрелы в печень.

 Байда поднялся, выпрямившись во весь свой могучий рост. — Говори, старик. Где она? Жива ли? Или мне уже пора заказывать панихиду, а не снаряжать чайки?
Мольфар не ответил сразу. Он медленно опустился на землю, достал из калиты небольшую медную чашу и плеснул в неё воды из Днепра. Затем бросил туда горсть какого-то порошка, и вода зашипела, выбросив облачко серебристого пара.

Видение в чаше

 Олекса запел — низко, на грани ультразвука, древний заговор, от которого у молодых казаков поползли мурашки по спинам. Байда склонился над чашей. Вода в ней перестала рябить и вдруг сделалась прозрачной, как зеркало, но отражала она не звездное небо, а знойное, чужое марево.
— Вижу... — проскрипел мольфар, и зрачки его исчезли, остались лишь белки. — Вижу город на семи холмах, где купола золотятся под солнцем палящим. Стены высокие, сады кипарисовые... Дворец, камнем резным украшенный, а в нем — клетка. Золотая, но клетка.

 Байда стиснул зубы так, что хрустнуло в челюсти. — Анна? Где она?
— Вижу твою голубку, княже, — продолжал старик. — Одели её в шелка прозрачные, осыпали жемчугом, что слезы морские. Сидит она у окна решетчатого, на Босфор смотрит. Глаза её сухи, ибо все слезы она уже выплакала, когда Луцк в дыму остался. Но сердце её... оно не здесь. Оно летит над степью, к тебе тянется.

 Мольфар вдруг вздрогнул, рука его затряслась.
— Остерегайся, Байда! Рядом с ней тень черная. Женщина властная, в очах которой — яд и мудрость змеиная. Хюррем-султан её имя. Она присматривается к Анне. Хочет сделать её своим оружием, своей преемницей в интригах кровавых. Анна твоя молчит, не склоняет головы, и это злит султаншу, но и восхищает.

Разговор с вещуном

 Байда схватил мольфара за плечи, едва не приподнимая над землей. — Скажи главное: дождется ли? Не осквернят ли её чести прежде, чем мои пушки ударят по стенам Стамбула?

 Старик посмотрел на князя уже осмысленным, бесконечно печальным взглядом. — Чиста она, Дмитрий. Гордость её — щит покрепче твоей кольчуги. Султан видит в ней не рабыню, а диковину, дух непокорный. Он ждет, когда она сама падет к его ногам, словно перезревшее яблоко. Но не знает он, что корень этого яблока — в твоей земле.

 Мольфар замолчал, а потом добавил тише: — Но торопись, рыцарь. Время в Стамбуле течет иначе. Там каждый день — как капля яда в чаше. Либо ты вырвешь её до первого снега, либо она станет такой же холодной и беспощадной, как те, кто её пленил. Чтобы выжить в логове змеи, надо самой стать змеей. Ты хочешь вернуть Анну или новую Роксолану?

 Байда отпустил старика. Он долго смотрел на текучую воду Днепра, которая сейчас казалась ему дорогой, вымощенной серебром, ведущей в самое чрево врага.

— Кривонос! — рявкнул князь, оборачиваясь к атаману. — Поднимай курени. Хватит тесать дубы. Завтра на рассвете выходим в море. Пойдем не таясь, с развернутыми знаменами. Пусть Крым дрожит, пусть весть о нашем походе обгонит ветер и долетит до её окна!

 Характерники переглянулись. Один из них, самый молодой, с шрамом через всю щеку, выхватил нож и подбросил его в воздух. Нож не упал, а завис на мгновение в воздухе, указывая острием на Юг.

— Путь открыт, Гетман, — глухо произнес он. — Мы пойдем с тобой. Мы закроем твои чайки от глаз вражьих туманом, мы отведем пули от твоей груди. Но за душу твою не поручимся — она теперь принадлежит только Анне и твоей ярости.