5. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава V. Тени Лион-ла-Форе

 Весть о смерти короля ворвалась в замок подобно зимнему шквалу, гася свечи и заставляя сердца сжиматься от предчувствия беды. В большой траурной зале, где на стенах еще висели яркие гобелены в честь рождения второго сына Матильды, теперь царил полумрак.

 Матильда сидела в кресле, обитом черным бархатом. Смерть отца преобразила её. Если раньше она была статуей из холодного мрамора, то теперь превратилась в изваяние из темной бронзы. Ей было тридцать два года — возраст расцвета для женщины, уже познавшей власть императрицы и тяготы материнства.
Её лицо, с высоким, властным лбом и прямым нормандским носом, казалось застывшей маской. Глаза, цвета глубокой стали, не проронили ни слезинки; в них затаилось нечто более опасное, чем горе — ледяная решимость. Тёмно-русые волосы были полностью скрыты под черным вдовьим убором, который подчеркивал мертвенную бледность её кожи. На ней было платье из тяжелого черного шелка с длинными, до самого пола, рукавами, а на груди тускло поблескивал массивный золотой крест, инкрустированный обломком Животворящего Древа.

— Гастон, — произнесла она, и её голос прозвучал как удар меча о щит. — Мой отец умер. Лев правосудия уснул навсегда. Ты понимаешь, что это значит?
Гастон де Периньи стоял напротив неё. За эти годы он возмужал. Его лицо, некогда гладкое, теперь было пересечено тонким шрамом у левого виска — память о стычке с браконьерами в лесах Анжу. Его кожа приобрела оттенок дубленой кожи от бесконечных походов под солнцем и дождем. Волосы, цвета воронова крыла, он стриг коротко, по-военному, чтобы они не мешали под шлемом.

 На нем был кожаный колет поверх кольчужной рубахи, кольца которой негромко позвякивали при каждом движении. В минуту скорби Гастон выглядел как воплощение бдительности: его серые глаза постоянно сканировали входы в залу, даже когда он обращался к госпоже.

 — Это значит, мадам, что Англия осталась без пастуха, — ответил Гастон, склонив голову. — И волки уже начали точить зубы в своих логовах.
В этот момент в залу стремительно вошел Жоффруа Плантагенет. На фоне траурной строгости Матильды и Гастона он выглядел вызывающе ярко, даже в сумерках. Ему было едва за двадцать, и он был ослепительно красив той красотой, которая часто предвещает беду.

 Его золотисто-рыжие волосы, давшие имя его роду, рассыпались по плечам. У него были тонкие, почти женственные черты лица, но в изгибе губ читалась непередаваемая гордость и упрямство. Жоффруа был одет в короткую тунику цвета охры, расшитую по вороту серебряной нитью, а за его поясом, украшенным чеканными бляхами, торчал кинжал с рукоятью из слоновой кости.

— Море штормит, Матильда! — воскликнул он вместо приветствия, и его голос сорвался на высокую ноту. — Вы слышите? Пролив превратился в кипящий котел! Капитаны отказываются выводить суда из Диеппа.
Матильда медленно подняла взгляд на мужа. Между ними проскочила искра старой вражды, приправленной новым страхом.

— Корона не ждет штиля, Жоффруа, — холодно ответила она. — Пока вы считаете высоту волн, мой кузен Стефан может считать ступени к моему трону.
— Ваш кузен Стефан — набожный дурак! — Жоффруа нервно ударил кулаком по ладони. — Он присягал вам на верность дважды! В Вестминстере и в Виндзоре. Неужели вы думаете, что он рискнет своей душой ради куска золота на голове?
Гастон сделал шаг вперед, его голос прозвучал предостерегающе:

— Мессир граф, душа — это слишком эфемерная вещь, когда на кону стоит Вестминстерское аббатство. Я знаю Стефана Блуаского. Он улыбается всем, и именно поэтому его любят. Король Генрих держал баронов в железном кулаке, и теперь они хотят пастыря, который будет раздавать им земли, а не требовать налоги. Стефан — идеальный кандидат для тех, кто хочет грабить Англию.

 Жоффруа подошел к огромному очагу, где догорали поленья. Огонь бросал на его лицо неровные красные блики, делая его похожим на демона из церковных фресок.
— Мы не можем плыть сейчас, — упрямо повторил он. — Вы беременны в третий раз, мадам. Хотите выкинуть плод в соленые воды Ла-Манша? Или хотите, чтобы мы все пошли ко дну, как тот злосчастный «Белый корабль»?

 При упоминании «Белого корабля» Матильда вздрогнула. Гастон вспомнил тот страшный 1120 год: крики в ночи, ледяная вода и гибель единственного брата Матильды, Вильгельма Аделина. Именно тогда Стефан Блуаский «чудесным образом» не взошел на борт, сославшись на расстройство желудка.
— Он выжил тогда, чтобы украсть мой трон сейчас, — прошептала Матильда. — Гастон, скажи правду. Если мы останемся здесь до весны, что мы потеряем?
Гастон посмотрел на карту, расстеленную на столе — пожелтевший пергамент, где Англия и Нормандия были разделены узкой полоской синевы.

— Вы потеряете время, которое Стефан использует для подкупа епископов, мадам. Но если вы поплывете и погибнете в шторме — вы потеряете всё. И ваших сыновей тоже.
Матильда закрыла глаза. В зале стало так тихо, что слышно было, как за окном бьется о камень обледенелая ветвь плюща.

— Мы остаемся, — наконец произнесла она. — Будем укреплять Нормандию. Жоффруа, берите своих рыцарей и скачите в Се, усмирите мятежных баронов. Гастон, ты отправишься к побережью. Нам нужны верные люди в портах. Мы будем ждать... Но клянусь памятью отца, это ожидание Стефан оплатит кровью.
Жоффруа лишь усмехнулся, глядя в огонь. Он был рад, что не нужно лезть в штормящее море, и эта мелкая радость раздражала Гастона больше, чем открытое предательство.