1. Павел Суровой Смех над бездной

«Ниже неба, выше смерти» ( «Смех над бездной» )

Глава I: Золотой морок волынской ярмарки

 Луцк не просто жил — он неистовствовал. В тот год лето выдалось таким густым и жарким, что сам воздух над Стырью казался расплавленным медом. Город, этот многовековой страж волынских земель, вскипел огромным, многоголосым человеческим морем. Ярмарка! Слово, которое заставляло биться сердца купцов от Гданьска до Кафы, эхом разлеталось под высокими сводами соборов.

 Дмитрий Иванович Вишневецкий, которого в сече уже начинали называть Байдой, въехал в город не как триумфатор, но как стихия. Его конь, вороной как сама безлунная ночь, выбивал искры из древней брусчатки, и в каждом ударе копыта слышалась поступь человека, для которого границы были лишь линиями на пергаменте.
Байда был вылит из той самой бронзы, из которой отливают пушки и статуи героев.
 
 Высокий, широкоплечий, с лицом, словно вырубленным из благородного гранита, он сочетал в себе суровость воина и изысканность шляхтича. Его глаза — два холодных серых омута — видели мир не как собрание вещей, а как поле для свершений. В его движениях сквозила та ленивая грация ястреба, который в любую секунду готов превратиться в разящую молнию. На нем был жупан из тяжелого черного бархата, расшитый серебром, и сабля с эфесом, украшенным бирюзой, — дар польского короля, знак признания его безумной отваги.

 Но в тот день не сабля вела его, а судьба.
Среди торговых рядов, где горы персидских ковров спорили яркостью с индийскими пряностями, он увидел её.

 Анна-Мария. Если Байда был воплощением бури, то она была тишиной предрассветного луга. Она стояла у прилавка венецианского купца, и солнце, пробиваясь сквозь холщовые навесы, играло в её волосах — тяжелых, цвета спелой пшеницы, уложенных в корону, достойную царицы. Её лицо было той безупречной овальной формы, которую веками пытались уловить иконописцы, но не могли, ибо в живой Анне пульсировала жизнь, а не канон. Кожа её была белее волынского снега, а глаза... огромные, цвета глубокого сапфира, в которых светился не только девичий восторг перед заморскими побрякушками, но и глубокий, проницательный ум.

 Она была не просто красива — она была достойна. В каждом повороте головы, в том, как её тонкие пальцы касались холодного стекла, чувствовалась порода древнего рода и та внутренняя чистота, которая сильнее любых крепостных стен.
Байда замер. Толпа, крики зазывал, гул сотен голосов — всё исчезло. Осталась только она.

 «Боже мой, — подумал князь, и это была первая молитва в его жизни, шедшая не из страха перед смертью, а из полноты жизни. — Если эта женщина не станет хозяйкой моих замков, то зачем мне вообще эти замки?»

 Анна почувствовала на себе этот взгляд — тяжелый, горячий, как раскаленный булат. Она медленно обернулась. Их глаза встретились, и в это мгновение в небе над Луцком будто столкнулись две тучи. Воздух зазвенел. Она не опустила взор, как сделала бы любая другая. Нет, она смотрела на него с гордым любопытством, узнавая в этом грозном рыцаре ту половину своей души, о которой шептали ей вещие сны.

 Подготовка к великому торжеству
Сватовство было коротким, как удар меча. Родители Анны, старые волынские аристократы, поначалу опешили от напора князя. Но против обаяния Байды, его славы и золотого дождя даров устоять было невозможно. Да и сама Анна, чье сердце уже было пленено тем единственным взглядом на ярмарке, кротко, но твердо сказала свое «да».

 И вот наступил день помолвки. Луцкий замок Любарта превратился в сказочный ковчег. Стены были задрапированы алыми и синими сукнами, на столах теснились кабаньи головы с золочеными клыками, фазаны в собственных перьях и бочки старого венгерского вина, которое лилось, кажется, из самих стен.
Гости представляли собой цвет шляхты. Здесь были и гордые магнаты в соболях, и суровые пограничные рыцари, пахнущие дымом и лошадиным потом. Горожане внизу, на площади, пили за здоровье молодых, а колокола соборов вызванивали такую радость, что птицы улетали за горизонт.

 Байда стоял рядом с невестой, и его лицо светилось непривычной для него нежностью. Он надел ей на палец кольцо с огромным рубином — камнем страсти и крови.
— Отныне ты — мое сердце, Анна, — прошептал он, склоняясь к её уху. — И горе тому, кто посмеет встать между нами.

 Он не знал, что в этот самый миг, в тени Въездной башни, уже скользили серые тени. Это не были нищие или паломники. Под грубыми плащами скрывались ятаганы из дамасской стали и шелковые шнуры удавок. Янычары. Личная гвардия султана, лучшие убийцы мира, ведомые фанатичной преданностью своему падишаху и приказом: «Привезти княжну живой, чего бы это ни стоило».

 Музыка играла всё громче, вино хмелило головы, и никто не заметил, как первый часовой на стене беззвучно осел, захлебнувшись собственной кровью...