3. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава III. Тень на пороге

 Ночь опустилась на Руан тяжелым саваном. В коридорах замка гуляли сквозняки, заставляя пламя факелов в железных кольцах корчиться и выбрасывать длинные языки копоти. Гастон де Периньи стоял у дубовых дверей, обитых полосами кованого железа. За этими дверями сейчас решалась судьба династии: там молодой Жоффруа, под давлением короля-тестя, должен был склониться перед своей супругой.
Гастон чувствовал вес своего меча и холод кольчуги под дорожным сюрко. Его спина ныла от усталости, но он стоял неподвижно, как изваяние. Единственным его собеседником был старый Пьер-Оноре, стражник из ветеранов короля Генриха, который сидел на низкой скамье чуть поодаль, полируя тряпицей свой шишак.

 — Слышишь, Гастон? — проскрипел старик, кивнув на дверь. — Тишина. Либо они договорились, либо один из них уже придушил другого подушкой. Я бы поставил на нашу госпожу. У неё хватка деда, старого Вильгельма Завоевателя.
— Молчи, Пьер, — не оборачиваясь, ответил Гастон. — Не наше дело гадать, что происходит в покое королей. Наше дело — следить, чтобы туда не вошел никто лишний.
— Э-э, парень, ты слишком серьезен для своих лет, — Пьер ухмыльнулся, обнажив редкие зубы. — Ты стоишь здесь так, будто охраняешь не спальню, а Святой Грааль. Вспомни, какими они были детьми! Ты ведь рос при дворе её матери, доброй королевы Матильды Шотландской?

 Гастон не ответил, но слова старика, словно упавший в колодец камень, подняли круги воспоминаний. Он закрыл глаза на мгновение, и серый камень руанского коридора исчез.
***
Ему было двенадцать, а ей — семь. Это было в Англии, в зеленом Вудстоке, где вековые дубы шептались с ветром. Матильда тогда еще не была Императрицей Священной Римской империи, она была просто маленькой принцессой с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, в которых уже тогда светилось упрямство.
Гастон, сын бедного рыцаря, зачисленный в пажи лишь благодаря старой дружбе отцов, следовал за ней на расстоянии. Матильда убежала от нянек в сад, охотясь за пестрой бабочкой.

— Гастон, смотри! — кричала она, задыхаясь от бега. Её платьице из тонкого льна было перепачкано соком травы. — Она сядет на ту розу! Поймай её!
— Ваше высочество, вернитесь, там старая ограда, — предупреждал он, пытаясь соответствовать своей роли защитника.
И вдруг из кустов шиповника, с яростным рычанием, выскочил огромный бродячий пёс — помесь волкодава и мастифа, с обрывком цепи на шее. Зверь был голоден и зол.
 Матильда замерла, её маленькое лицо побелело, как свежее молоко. Бабочка улетела, оставив девочку один на один с оскаленной пастью.
Гастон не думал. У него не было меча, только маленький охотничий нож и короткая палка. Он бросился вперед, заслонив принцессу своим телом.
— Уходи, Матильда! Беги к страже! — крикнул он, выставляя вперед руку, обмотанную плащом.

 Пёс прыгнул. Гастон почувствовал удар, тяжесть зверя и острую боль в предплечье. Он колол ножом в густую шерсть, чувствуя горячую кровь на пальцах. Когда подоспели егеря, пёс был мертв, а Гастон лежал в пыли, прижимая к себе испуганную девочку.

 Она не плакала. Она подошла к нему, когда лекарь перевязывал его руку, сняла со своих волос шелковую ленту и сама повязала её поверх лубка.
— Ты мой рыцарь, Гастон, — сказала она тогда не по-детски серьезно. — Ты пролил кровь за меня. Запомни это. Когда я буду королевой, ты будешь моим мечом.

***
 Гастон открыл глаза. Шрам на предплечье под кольчугой заныл — всегда ныл к дождю или к переменам в судьбе.
— О чем задумался, парень? — Пьер-Оноре поднялся, надевая шлем. — Ты улыбался. Неужто вспомнил какую-нибудь смазливую служанку из Канн?
— Нет, Пьер. Я вспоминал, как рождаются клятвы, — Гастон поправил перевязь. — Ты говоришь, у неё хватка Завоевателя? Ты прав. Но у неё еще и память короля. Она помнит всё: и верность, и предательство.

 В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжелый засов скрипнул. Гастон вытянулся в струну, Пьер-Оноре схватился за алебарду.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Жоффруа. Его камиза была расстегнута у горла, волосы растрепаны, а на лице блуждала странная смесь торжества и досады. Он посмотрел на Гастона так, будто видел его впервые.

— Поздравляю вас, господин телохранитель, — бросил Жоффруа с небрежным поклоном. — Мир в христианстве восстановлен. Можете доложить королю Генриху: анжуйский лев и нормандская львица пришли к соглашению. Правда, я не уверен, кто из нас остался с когтями, а кто — с облезлой шкурой.
Он быстро пошел прочь по коридору, его шаги гулко раздавались под сводами. Гастон заглянул в комнату.

 Матильда сидела у окна. Свечи почти догорели, и в сумерках её силуэт казался вырезанным из черного дерева. Она не обернулась, но Гастон знал, что она чувствует его присутствие.
— Он ушел, мадам? — тихо спросил он.
— Он ушел исполнять свой долг, Гастон, — ответила она, и в её голосе была бесконечная усталость. — Мой отец будет доволен. Скоро Англия получит наследника, а я — оправдание своему существованию. Подойди ко мне.

 Гастон переступил порог, стараясь не греметь шпорами по плитам. В комнате пахло терпким вином и увядающими цветами.
— Вы бледны, Ваше Величество. Приказать подать вам горячего молока с медом?
— Прикажи подать мне верность, Гастон, — она наконец повернула к нему голову. — Ту самую, которую ты обещал мне в садах Вудстока. Начинаются темные времена. Мой отец стареет. Мой муж — дитя, играющее в войну и любовь. Мои враги — повсюду, и самый опасный из них сейчас улыбается в Лондоне, называя себя моим преданным кузеном Стефаном.

— Стефан Блуаский? — Гастон нахмурился. — Он кажется таким обходительным...
— Змея тоже кажется гладкой, пока не вонзит зубы, — Матильда встала. — Слушай меня. Ты поедешь со мной в Ле-Ман. Ты будешь моими глазами там, куда не доходят официальные донесения. Если с моим отцом что-то случится, ты должен будешь первым доставить мне весть. Раньше, чем об этом узнает Лондон. Клянешься ли ты?

 Гастон опустился на одно колено. В тусклом свете умирающих свечей его тень на стене казалась огромной и надежной.
— Клянусь своей честью, своей жизнью и той лентой, что вы когда-то повязали мне на руку, мадам. Пока я дышу — ваш трон будет под защитой моего клинка.

 Матильда протянула руку, и Гастон коснулся губами её холодных пальцев. Это не был поцелуй влюбленного, это был завет двух одиноких душ, связанных общим бременем величия.