2. Павел Суровой Смех над бездной

Глава II: Пепел на рубинах

 Музыка в главном зале замка Любарта достигла того неистового апогея, когда кажется, что сами каменные своды начинают вибрировать в такт литаврам. Вино в кубках пенилось, смех звенел выше сводов, и Байда, охмелевший не столько от меда, сколько от близости Анны, не выпускал её руки. Он чувствовал биение её пульса — тонкое, пугливое, как птица, зажатая в ладони.
А снаружи, под покровом волынской ночи, уже творилось небывалое.

 Янычары Селим-паши не были просто воинами; это были тени, воспитанные в безмолвии анатолийских предгорий. Они просочились сквозь стены, словно ядовитый туман. Сначала умолкли сторожевые псы — без единого звука, сраженные отравленными дротиками. Затем пришел черед часовых. Кровь окропила древние камни замка, но крик застревал в перерезанных глотках прежде, чем успевал сорваться в ночное небо.

Удар молнии

 В разгар пира, когда старый пан воевода поднял кубок за «львиное потомство Вишневецких», тяжелые дубовые двери залы сорвались с петель. Но не от тарана, а от слаженного удара десятка тел, закованных в кольчуги, скрытые под восточными халатами.
Первым в зал влетел дым — едкий, черный, пахнущий серой и чужим, сухим восточным ветром. А следом — кривой блеск ятаганов.
— Осквернение! — взревел Байда, мгновенно сбрасывая с себя хмель. Его рука, еще секунду назад ласкавшая пальцы невесты, привычным, страшным движением выхватила саблю.

 Зал превратился в ад. Золото кубков смешалось со сталью. Гости, благородные паны, хватались за ножи, за тяжелые серебряные подсвечники, за всё, что могло стать оружием. Но янычары не искали боя с мужчинами. Их цель была одна.
Селим-паша, человек с лицом из застывшего воска и глазами, в которых горел фанатичный огонь империи, указал на Анну кривым пальцем: — Беречь её! Она — жемчужина для короны Османа!

 Байда рубился как демон. Его сабля пела свою смертную песнь, высекая искры из турецких шлемов. Он прорубал просеку к Анне, раскидывая врагов, словно снопы на гумне. Но предательство всегда бьет в спину. Пока князь держал фронт, двое лазутчиков, спустившихся на канатах с потолочных балок, набросили на Анну тяжелую, пропитанную снотворными травами сеть.

— Дмитрий! — только и успела вскрикнуть она. В её голосе не было страха за себя — только бесконечная, рвущая жилы тоска по нему.
Вспышка порохового взрыва ослепила зал. Когда зрение вернулось к Байде, он увидел лишь пустой проем двери и колышущуюся занавеску. Анны не было.
Великое горе

 Когда рассвет, серый и холодный, как саван, опустился на Луцк, город не узнал себя. Веселая ярмарка была растоптана, замок зиял выбитыми окнами, из которых еще тянулся горький дымок.
Но страшнее разрушений было безмолвие в покоях.

 Мать Анны, пани костелянша, сидела на полу среди разбросанного приданого — вышитых рушников и кружев. Она не плакала. Она мерно раскачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди девичью ленту дочери, и волосы её, еще вчера каштановые, за одну эту ночь покрылись инеем седины. Её горе было тихим, как омут, и глубоким, как могила.

 Отец, старый рыцарь, чьи шрамы на груди помнили еще битвы под Оршей, сломался. Его могучие плечи опустились, взгляд потух. Он смотрел на пустой кубок и видел в нем не вино,а прах своего рода. Его гордость, его единственное утешение, его Анна была уведена в рабство, в позор, в безвестность.
Обет Байды

 А что же Байда?
Дмитрий стоял на самой высокой башне замка, лицом к югу. Там, где за бескрайними степями лежало «Дикое поле», Крым и далекий Стамбул. Он не кричал, не рвал на себе одежды. Его горе превратилось в нечто иное — в ледяную, сконцентрированную ярость.

 Он смотрел на свои руки. На них запеклась чужая кровь, но на пальце всё еще оставался след от её прикосновения.
— Вы украли не женщину, — прохрипел он, и голос его был похож на скрежет металла о камень. — Вы украли мою душу. Значит, я приду за ней без души. Я стану вашей тенью, вашим проклятием. Я построю на Днепре такую кузницу, в которой мы перекуем ваши оковы на мечи.

 Он обернулся к своим верным казакам, застывшим внизу:
— С этого дня нет для меня ни дома, ни замка, ни покоя. Есть только путь на Юг. И клянусь святым Юрием: я либо вырву её из гарема султана, либо напою коня водой из Босфора над руинами их столицы!

 В этот миг Байда перестал быть просто шляхтичем. В этом великом горе, в этой невыносимой потере родился Гетман, легенда, человек-скала, об которого разобьются волны Османской империи.