Дело о гибели Фариды Аслиддиновой

Дело о гибели Фариды Аслиддиновой: почему вопросов больше, чем ответов?

В прошлом году общественность Самарканда взбудоражил случай гибели 15-летней Фариды Аслиддиновой на операционном столе из-за тампона попавшего в дыхательные пути. В январе этого года в городском уголовном суде началось судебное разбирательство по этому делу, которое ставит вопросы не только о дефектах оказания медицинской помощи, приведших к гибели юной пациентки, но и о качестве проведенного расследования.

В редакцию «Самаркандского вестника» мать погибшей девочки, Фируза Набиева, пришла в ноябре, через неделю после рождения своего третьего ребенка. Пришла, превозмогая боль физическую и моральную, чтобы найти справедливость. К этому времени она вплотную столкнулась с обратной стороной правоохранительных органов и системы здравоохранения, когда что-то идет не так.

Трагедия

3 июля 2025 года Фариде (2009 г. р.), жившей вместе с родителями в Москве и приезжавшей на каникулы к бабушке в Самарканд, в областном многопрофильном медицинском центре сделали септопластику. Эта операция назначается тогда, когда искривление носовой перегородки вызывает дискомфорт и мешает нормально функционировать дыхательной системе.

Операцию, зарегистрированную в журнале под № 512, проводили заведующий ЛОР-отделением медцентра М. Бекмуродов с анестезиологом Ф. Шукруллоевым. За плечами первого – годы успешной практики по выполнению лор-операций детям и взрослым, прохождение различного рода повышения квалификации, защита докторской диссертации. У второго – 30-летний стаж безупречной работы без единого выговора или нарекания. Но плановая операция, которая в отделении медцентра в тот день была первой из восьми, закончилась летальным исходом пациентки. Как следует из заключения комиссионной судебно-медицинской экспертизы, причиной смерти стала обтурация (закупорка) дыхательных путей тампоном после экстубации, то есть выведения пациентки из-под наркоза.

Как тампон оказался в трахее? Кто должен отвечать за тампоны во время и после операции? Что должны делать в критических случаях медики, чтобы предотвратить смерть? И кто, в конце концов, виноват в гибели Фариды? На эти вопросы должны были ответить следствие и суд, однако в нашей системе, как оказалось, не все так просто.

По данным, которыми располагает редакция, в Узбекистане до сих пор отсутствует единый открытый документ, где было бы четко и поэтапно расписано распределение ответственности между участниками подобных операций – хирургом, ассистентом, анестезиологом-реаниматологом, средним медперсоналом и заведующим отделением.

Из официального ответа Республиканского специализированного научно-практического медицинского центра оториноларингологии и болезней головы и шеи следует, что национальный клинический протокол по нозологии «искривление носовой перегородки» пока не утвержден. Как указал директор центра У. Хасанов, в этой части практика по-прежнему опирается на стандарт Минздрава от 28 мая 2012 года № 144, который, по сути, ограничивается перечнем обследований и не содержит критериев техники операции и требований к перевязочным материалам. Иначе говоря, один из ключевых вопросов этого дела – как именно должна проводиться такая операция и какими материалами – в действующем стандарте подробно не урегулирован. Отсюда и растет корень проблемы.

Как реагировала система

– Уголовное дело по факту гибели моей дочери было возбуждено не сразу, – рассказывает Фируза. – Мне пришлось добиваться внимания правоохранительных органов через социальные сети, блогеров и телевидение. С горем пополам провели судебно-медицинскую экспертизу, но уголовное дело все равно не возбуждали. До 15 октября дело то открывали, то закрывали якобы за отсутствие состава преступления. То есть смерть моей дочери в результате плановой операции в больнице, куда она пришла своими ногами, здоровая, следователь городской прокуратуры А. Бобокулов посчитал несущественным основанием, для возбуждения дела. Только после того, как я лично поехала в Ташкент и обратилась в Генеральную прокуратуру, следствие возобновили.

Уже один этот факт показывает, насколько семье было трудно пробить стену ведомственного безразличия. И таких моментов у Фирузы и ее родни достаточно. Как утверждает мать погибшей, после трагедии семья столкнулась не только с волокитой, но и моральным давлением. По ее словам, звучали слова, призванные склонить родственников к отказу от настойчивого добивания ответственности, предлагались и компенсации.


 

– Понимаете, я поклялась на могиле дочери, что добьюсь справедливости, что обязательно по закону будут наказаны те, кто виновен в ее смерти, - говорит Ф. Набиева. – Моя дочь должна была жить, ее все любили. Фарида была отличницей, много читала, занималась в драмкружке, обожала животных, она мечтала стать нейрохирургом. В Москве не делают такие операции пациентам до 18 лет, и здесь могли бы отказать, ведь ей не исполнилось и 16-ти. Но врачи убедили, что все будет в порядке, ее убедили подписать согласие на операцию, хотя по закону это должны были сделать родители. Дочь была уверена в положительном исходе, потому что ее заверили в этом врачи. Перед моими глазами до сих пор улыбка дочери перед операцией, она со мной говорила по видеосвязи и успокаивала: «Мама, все будет хорошо, через сорок минут увидимся!»

Что было в тот день после смерти Фариды, рассказывать сложно. Бабушке, сопровождавшей внучку, спустя два часа после фиксации гибели ребенка, все еще говорили, что операция прошла успешно, что она живая и все хорошо. Как утверждала во время суда Махфиза Набиева, бездыханное тело внучки на каталке с капельницей провезли мимо нее якобы в реанимационное отделение, а она, оказывается, была уже мертва. Только через четыре часа родственникам сообщили о смерти Фариды. Позже, на суде, свидетели из медучреждения не знали, как объяснить подобную инсценировку. И удивительно, в тот день почему-то не работали видеокамеры в операционной, а запись с камер из коридора была удалена, потому что ее никто не истребовал…

Когда дело дошло до суда

Когда дело, наконец, дошло до суда, обвиняемым оказался только врач-анестезиолог. При этом роль других участников операции и послеоперационных мероприятий, включая действия по тампонаде, удалению тампонов, контролю проходимости дыхательных путей и экстренному реагированию, в общественном восприятии и позиции семьи остается не до конца объясненной. Это рождает главный вопрос: почему на скамье подсудимых оказался один человек, если сама картина происшествия намного сложнее?

В открытом судебном заседании, где неоднократно присутствовала и автор этих строк, прозвучали две разные версии произошедшего. Часть свидетелей, в том числе медсестра анестезиолога и реаниматологи, пришедшие по сигналу реанимировать умирающую, утверждали, что из трахеи был извлечен нестандартный тампон, помещенный в своеобразный «мешочек» из отрезанного пальца одноразовой латексной перчатки. Другая группа свидетелей – ассистент, ординаторы и оперирующая медсестра - во главе с хирургом настаивали: это был тот самый Miracel, который приобрели родственники девочки. То есть в центре процесса – не ясный и доказанный факт, а взаимоисключающие версии. Различие между этими версиями имеет принципиальное значение, поскольку речь идет не о какой-нибудь второстепенной детали, а о самом механизме возникновения смертельной обструкции.

Опустим вопрос приобретения пациентом тампонов и лекарственных препаратов для проведения платной операции в госмедучреждении, остановимся на сути. Фируза Набиева провела свое небольшое расследование и выяснила, что тампоны Miracel турецкого производства бывают разного размера, с трубочкой и без, но для лор-операций они все имеют специальные нити для фиксации.  Этого требуют международные медицинские стандарты. Однако в суде свидетели, во-первых, путались в определении, какой именно тампон был установлен – цельный или частично разрезанный, во-вторых, заявили, что никаких нитей не было, а для фиксации в носу в губку тампона был просто введен натрий хлорид. Это уже не совсем похоже на стандартное использование изделия и требует особой оценки специалистов, которой пока не было.

Заводской Miracel, по словам участников процесса, при набухании значительно увеличивается в размерах и плотно прижимается к стенкам сосудов. Тогда возникает естественный вопрос: как именно он, довольно большой, порядка 12-15 см, мог механически, при экстубации, попасть в трахею, минуя носоглотку? Если же был использован иной, самодельно модифицированный способ тампонады, почему это не стало центральным предметом обвинения? На поставленные вопросы могла бы ответить главная улика – тампон. Однако этого ключевого вещественного доказательства у следствия нет.

Когда поступил сигнал о смерти пациентки в медцентре, им занялся следователь Ш. Умаров. В тот же день он прибыл на место происшествия, составив при понятых протокол осмотра. При этом почему-то им не была востребована главная улика, и в итоге ее утилизировали 7 июля согласно нормативам СанПиН. В распоряжении следствия остались лишь не вполне понятные фотографии тампонов со следами крови и без экспертного заключения. Это означает, что суд и общество теперь вынуждены разбираться в причинах смерти ребенка без главного материального объекта, который мог бы ответить на множество вопросов. И один из главных – почему расхождения в показаниях свидетелей о характере тампона не были сняты еще на стадии следствия.

Проблема куда шире

Судебное разбирательство продолжается. Из-за расхождения в показаниях свидетелей и мнений экспертов ответ на то, что именно произошло в тот день в операционной, мог бы частично дать судебный эксперимент с ЛОР-манекеном, но ходатайство адвоката и потерпевшей суд пока откладывает. Не допрошено еще несколько главных свидетелей, но уже сейчас всплывает множество деталей. К примеру, в истории болезни пациентки отсутствует полноценный протокол операции, имеется только протокол проведения анестезии. В свою очередь, эксперт из Самаркандского филиала Республиканского научно-практического центра судебно-медицинской экспертизы указал, что в истории болезни не записано, где именно был установлен тампон и как он был зафиксирован. Это очень важный недостаток медицинской документации, и получается, что суд фактически рассматривает гибель ребенка при неполной фиксации ключевых медицинских обстоятельств.

Смерть Фариды Аслиддиновой – это не трагедия одной семьи. Это дело уже стало общественно значимым, потому что затрагивает то, с чем может столкнуться любой человек: безопасность плановой операции, ответственность врачей, полноту расследования и готовность системы признавать собственные ошибки.

Сам ход судебного процесса показывает, что проблема может быть куда шире, чем индивидуальная вина отдельно взятого врача. Речь идет о качестве медицинской помощи, которая сегодня становится страховой, о состоянии внутреннего контроля в больнице, о пробелах в нормативной базе и о том, насколько добросовестно были собраны и сохранены ключевые доказательства после гибели ребенка. Именно поэтому исход этого дела важен не только для матери, добивающейся справедливости, но и для всего общества. Потому что от него зависит, останется ли эта история частным случаем, который со временем забудется, или все-таки послужит поводом для серьезных выводов – в медицине, следствии и судебной практике.

Если после гибели 15-летней пациентки итоговая правовая оценка не даст ответа на ключевые противоречия дела, общественное доверие к расследованию и суду, увы, будет подорвано. Более того, это будет означать, что урок из трагедии так и не извлечен, а значит, смерти из-за пробелов системы будут продолжаться…

Редакция готова предоставить слово всем сторонам этого дела и уже направила запросы в Самаркандский областной многопрофильный медицинский центр, органы прокуратуры и управление здравоохранения с просьбой изложить свою позицию по обстоятельствам смерти пациентки, ходу расследования, выводам экспертизы и мерам, принятым по итогам произошедшего.

P.S. Так как суд еще не вынес решение, в материале опущены некоторые подробности дела. После окончания суда тема будет продолжена.



Фото из архива Ф. Набиевой.