Пришёл отрывок...

ФРАГМЕНТ
новеллы
Александра Евдокимова
«ПРИШЁЛ»

в стиле «Rock-in-Room»
in the style of «R-&-R»

...Могильные  холмы  опять  влезли  в  глаза,  солёная роса скосила это перевёрнутое изображение, и он ступил на аидную часть мироздания. Кладбище молчало – глухонемой с жадностью раздвинул свои рёбра тишиной, – гармония, – редкое собачье наслаждение, – полноценность. Травяные сплетения удерживали горько-полынными верёвками оградки на земле, а могилы цеплялись за небо, чем попало: крестами, звёздами, полумесяцами, обелисками, колами...
Гедонические прихоти тащили его  сюда:  здесь мать и отец в одной ограде, – взошли на свою Аркадию, – заломив календарь от одиннадцатого и: река горя понесла свои воды из двух далеких ранок – двух единиц – февральского стылого дня, когда оборвался распахнутый с верёвки обнимающей шею матери и затянул её на шее отца. Крестик рухнул на землю, вонзившись в пол среди кровяных пятен, – лицом от стыда, – во тьму, – оглушив  их дитё молчанием.
- Не-мо-та-а! – возопили немые уста Креста. – Немота начинает время твое-е, дитятка!... Не-мо-та-а!... 
Глухой  слушал  спиной,  руками,  глазами  Лету,  а  плоты-холмы плыли перед ним аккуратными рядами, царапая солью оградок душу, приближая одиннадцатое, вцепившееся в плоть неба двумя звёзднокрестовыми мордами.
- Пдышоуы... вот...
Мышцы  голосовых  связок,  ломая  буквы,  выкрошили      гортанные звуки, тёмное от времени дерево расступилось: август и февраль сплели у себя на груди руки – одну холодную, другую тёплую, без брезгливости, не крестясь перед мессией.
Водка жопой примяла траву, скорчив скорбную рожу, сжала горло-целку, пряча в полынной глубине дурь. Глухой дунул в стакан, смывая с него мирянское, – окрестив тишиной авгуральского времени.
Руки тронули землю – сел, – слева земля вздыбленная звездой: уходя, душа прорвала плоть, оставляя острую рану; справа – тихая пригоршня праха: душа вытянула пуповину в небо и лёгкий шрам застыл в пространстве крестом.
- Пдышоуы... папа... мама...
Ладони пригладили застывшее время, освежили: тёплая рука осмотрела холодную – заботливо, как бы надеясь обнаружить пульс, Водка покорно отдалась Глухому, – он поцеловал её и она радостно обнажилась перед ним, крутя жаркими боками, желая слиться с ним всем своим телом.
- Памаэну...
Нутро в нутро – сдвинулось!
Глаза закатились под лоб и мозг упал в колодцы зрачков: от удара пошли круги в глубине крови – она замерла и, вдруг, дёрнулась конвульсиями, выталкивая локтями соль сквозь кожу и укусила темя...

вверх  ногами в воде колени у лба плыть бы в бесконечности тёплая тьма от живота корни жизни восторг рукой хлопнул брызги и за ними вдаль лбом в мягкую стену назад и тут небо и тут и небо и стена матка как две ладошки люлька а там за скорлупой глаза улыбнулись вздрогнула грудь и раскинув руки от соска к соску поплыл в молочном пространстве распахнутый колючая щека уткнулась в живот ухо вложило его себе внутрь стучит слышишь сопель четыре руки держали над землей и землю и себя и всё пространство подставив солнцу ухо пронзал шум времени и рука шапку стягивала кидая тело на колени храм купол мироздания не раскрывал тайны слышу пяткой оттолкнулся тихо больше не слышу осторожней в глазах жила вечность и её глаза и он в мягкой тьме и сжало распахнутого между сердец и соски не удержали в себе белый свет жизни…

- Мама...
Водка ткнулась в прах и углубилась в душу могилы.
- Папа...
И рану прижег алкоголь...
Из бутылки крапал на холмики – поминальный каприз.
- Паману...
Стакан сбил спазмы, – плеснув в горло огонь, – Глухой замер. 
Раскисший в водке  мозг начал просачиваться  через жуткую  глубину глухих глаз, и эта мясистая ткань памяти наполнила веки и сорвалась вниз и разбилась на дне стакана.
Тягучая слюна натянулась меж раскрывшихся немых губ, они искривились, плёнка вздулась и лопнула, не задев тишину.
- Мама... не злышу... мама...
Крестик,  пропахший  молоком  матери,  сорванный с  неё пьяными руками отца, – воскрес на Глухом. Засаленная нитка таскала его по рёбрам, а он, раскинув руки, взывал к чему-то, онемев однажды в этом крике.
Стекло звякнуло, – водка захохотала в стакан, – Глухой, вдруг, обронил туда слезу, которую разорвало в этом круговороте и он оторвал бутылку от стакана.
- Не злышу...
Сквозь тупики зрачков поползла кроличья шапка: в ней был тот день, – Глухой заглянул в неё и тяжёлое утро налипло на зубы говном...

внутри  горело  и  никого но дырки ртов припали к фляге и высасывали из неё хмельные помои заглянул туда но пусто а мне суки смеются а акула на бутылки сели то ли плюют туда издеваются то ли пьют уйдите стекло посыпалось вот отрублю провода и всё суки руки трясутся ну где-то же рядом щас сердце порвётся уже пусто в бутылках и денег нет и никого а шапка чья везде посмотрел надо за него голосовать я знаю чехов это никого а акула ты гущу из фляги поешь пиво в ней густое молоко шапка чего ты мелешь дура или нет жменю съем всю морду вымазал смеётся сгорит душенька детская моча помогает у соседей возьми тёплых глотков а моя самому себе вонь проклятая попробуй отбрось я денег дам ну выручай одиннадцать будет подам пойдём возьмём одиннадцать будет…

- На!... пэй!... пей!...
Число было чёртовым: и на звезде – одиннадцать, и на кресте – одиннадцать, и водка в сельмаге – в одиннадцать...
Шапка отлетела в прошлое...
Глухой тряс бутылку над могилой отца!
- Пэй!... пэй!... – летели обломки звуков и злость разжигали в глазах.
Водка кончилась, но уже хотелось излить  её  всю  на этот бугор земли и... – стакан, расплющив себя о траурную звезду, окровил её осколками стекла и водкой – один звёздный палец оторвался от неба – согнулся.
- На!...
Бутылка распорола аидное покрывало и он начал толкать её вглубь.
- На, сука!... убыл маму... сука... мэна...
Руки впились в горло звезде, – он вскочил и прыгнул в могилу, и холм треснул, и оторвался от пространства, и грохот прорвал уши, вонзившись в мозг, – в Глухого, в самую нутрь его...
Глухой  ещё  плющил оторванную  от  неба  тишину, ногами вгоняя в неё бутылку, а душа его уже слышала каждый этот удар и содрогалась... Глухой пнул ещё раз, и глаза его окаменели!... =
: и звон пронзил всё нутро!...; 
: и на худые плечи свалился огромный мир!...;
: и Глухой упал, сжав ладонями уши, и...
И!...
- З-с-с… Ай!... С-с-са-э-та-э-ны-э…
Шум... когда-то знакомый... далёкий... сквозь пальцы и уши... в нёго... сердце задохнулось от неожиданности... Немой приподнялся, со страхом осматривая округу – зрачки раскрылись до горизонта – они жадно глотали звуки жизни...
- М-м-эа-а…, – изрезало горло звуком...
Глухой осёкся от звериного стона, – испугался и оборвал его, – прислушался...
Глаза уткнулись в могилу матери. Желание позвать  её стало неудержимым. Он оглянулся – никого...
- М-мэа-мэа-а...  – тихонько и осторожно выкатились через губы слоги, рождая слово, – м-ма... ма-а...
Он улыбнулся и слился грудью с её тишиной.
- Злышу, м-мама-а... – теплота пришла в палитру звуков.
Немой  приложил  ухо  к земле и увидел могилу отца:  звезда наклонилась, холмик порвался... провалился…
Он почувствовал запах водки – и наполнился страхом. Чувство вернулось издалека – мёрзлое и знакомое. Сын сжался перед отцом и попятился: появилась жажда – оторвать тёплую руку от холодной, – разнять бы их и распять на гвоздях... февраль и август...
Спина влипла в ограду... треснула рейка...
- Отэс-с-с... – вырвалось, и он затих...
Немой смотрел на торчавшее  дно  бутылки  из  разрушенной тишины средь ковыля, скрывавшей пьяный труп, и плакал.
Аркадия...
Глаза ушли в тепло лба, мозг сжался под пристальными взглядами, и его морщины содрогались от всхлипов доносившихся извне...               

комнаты наполнены пустотой мухами и мышами плесень на хлебе окурки пьяные рожи один стакан через пилораму протаскивая доски до аванса и опять стены рожи девки редко не каждая с уродом если пьёт до блевотины трусы в темноте вниз и под живот ей под живот пока немая моя и опять пилорама в фуфайке с работы в магазин в фуфайке спать накопится злость яйца лопаются а кругами дни кругом только рожи в штаны плюнет на стену и дальше живёт до случая до аванса до утра и до вечера…

- Одын...
Веки разлепились.
- Ваз не злышу! М-мама, п-папа! Одын-н! С-суки!...
Он вскочил, твёрдая рука схватила за горло присевшую звезду.
- Ты руку паднал... на мэня... на маму паднал...
Сын дёрнул обеими руками фанерный пик  и  бросил  его на землю, задница у бутылки раскололась...
- Пи-ыл! – кровь застелила глаза...
- Би-ыл! – прорвал он пространство.
Ноги прижали его к тишине, кулаки сжались и приподнялись к груди – толчок! Тёплая рука оторвалась от холодной руки – рухнула фанера под ногами... Крик оглушено заметался внутри – могила стиралась – холмик исчезал, но уже беззвучно – всё заполнял крик!...
Сын пинал землю и слушал глазами поднявшуюся пыль, но в ней плотно стонал звон и скрипел на зубах – страх наполнял каждую клетку...
От последнего нетвёрдого и нерешительного удара отвалилась звезда – страх дрогнул в коленях – сын отшвырнул её за ограду – и холодная рука, выкручивая пульс из тёплой, рванула его цепляясь за живое и сорвалась – кровь смыла крик – руки озябли...
- М-ма...
Тишина раздавила пыль...
Глаза Немого поднялись в небо...
- М-ма-ма-а...
Распахнуто-Распятый, на засаленной тесьме, висел и чернел на груди Глухого, которая судорожной решёткой цедила сквозь рёбра пространство, а руки Креста раскинулись ещё шире, и крик стал неистовым, натянуто-пилорамным...
- М-ма-м-ма-а... не злышу...
Кровь толкнула водку в глаза, – сучья моча обожгла их, холмик с крестом отразился в зрачках, дрогнул – и перевернулся...
- Пдышоул...
Глухой тихо рушил тишину, слёзы падали в пыль поднявшуюся, когда он обрывал шрам, оставленный ушедшей душой, и прах отделился от пространства, как тяжёлое дыхание Глухого отделялось от него и существовало рядом.
- Пдышоул...
Скрипка взвыла, протаскивая нервы  через  пилораму,  срезая могилу, оградку – тёплая рука опять схватила холодную, но пульс не искала: тёплая размахивала холодной, пытаясь сбить пламя свечи – это август топтал февраль, сжимаясь от холода – и воск умирал, и уже холодная рука размахивала тёплой...
Огонь свечи крошился на пальцы: и обжигал и ранил...
Глухой  вырвался  за  ворота  кладбища  и  побежал.  Округа прыгала в глазах, стучал о рёбра Распятый, барельефно выпячиваясь на Кресте: Глухо-Немой сжал его в кулаке и…
И!...
…рванул!...

темнота  дышала  теплом  вокруг  вода  пеленала  всё  тело  он толкнулся ногами и начал падать в вечное в купол неба и ждать удара о тёплую стенку матки но нет ничего верёвочка от живота не растёт ничто не держит только отросточек между ног но пися  пуповиной быть не может куда лечу или падаю тепло будто у соска в молочных пелёнках это шар круг вечность нет глаз и рук пространство…

...Распятый обнял ветку полыни, горькая пыль осыпала его, изъедала – где-то вдали ещё слышались топот и стоны...
Дождь был у горла...

...Иисус Христос прорвал горечь полыни, бросив ступени вниз и – сошёл! – земля вздрогнула, – дождь сорвался с неба: Второе Пришествие?!...
Скрипка взвыла сквозь дождь, но тут же охрипла – до пиццикато!...
Тишина...
Тёплая  рука   умыла  Землю,  освежила  и  подарила  Новое Утро...
Все проснулись... =
: медь торкнулась, где-то в Колоколах;
: святотатство истребило себя в распятиях;
: в глазах Глухого отразился Иисус…
- Слышь, бродяга, сходи в магазин, а?... Сил нет... Сходи, братишка?! Я не дойду... вчера на кладбище того... вроде сломал там всё... само собой как-то всё вышло... перебрал... Сходи, братишка, я подам... потом и тебе… с тобой потом... сходи, а то сдохну... Давай, милый, а то собак натравлю, сука... Вот так... посидим... попьём... помянем... сходи... раз пришёл… грех не помянуть… давай, сгоняй?!… 

/МоСт/ –
Москва-Столица…