4. Павел Суровой Госпожа Англии

Глава IV. Караван разбитых надежд

 Прошло два года с той памятной ночи в Руане, но холод в отношениях супругов Плантагенет так и не выветрился, несмотря на жаркие камины их замков. Наступил 1132 год. Жоффруа, чей нрав был столь же переменчив, как весенний ветер в Анжу, совершил поступок, возмутивший всё христианское рыцарство: он выставил свою супругу, дочь могущественного Генриха, вон из своего дома.

 Гастон де Периньи был тем, кто вел её коня, когда она покидала Ле-Ман под насмешливыми взглядами анжуйских дворян. И он же был тем, кто скакал по правую руку от неё, когда теперь, по приказу разгневанного короля Англии, они возвращались обратно в Руан для «примирения».

 Караван повозок уныло плелся по дорогам Нормандии. Это было зрелище, лишенное блеска триумфа. Тяжелые телеги, груженные сундуками с нарядами Матильды, церковной утварью и запасами провизии, скрипели колесами, утопая в глубоких колеях. Возницы, закутанные в плащи из грубой валяной шерсти, лениво понукали волов, чьё тяжелое дыхание облачками пара вырывалось в сырой утренний воздух.
Матильда ехала в паланкине, занавески которого были плотно задернуты. Она не желала видеть мужа, который ехал впереди кавалькады, и не хотела, чтобы видели её — женщину, которую принудили к прощению.

 Гастон ехал рядом с её носилками. Его конь, серый в яблоках мерин, то и дело перебирал ногами, нервничая от монотонного скрипа каравана. Гастон был одет в походный колет из буйволовой кожи, поверх которого накинул тяжелый синий плащ. Его взор постоянно блуждал по окрестным перелескам — в эти смутные времена за любым кустом орешника могли скрываться лесные разбойники или, что еще хуже, наемники баронов, недовольных железной рукой короля Генриха.

— Гастон! — негромкий, но властный голос из-за занавесок заставил его пришпорить коня и склониться к самому окну паланкина.
Занавеска чуть отодвинулась, и он увидел лицо своей госпожи. Она была бледна, глаза её лихорадочно блестели. На ней был повойник из тончайшего белого виссона, скрепленный у висков золотыми иглами, и накидка, отороченная соболем.

— Слушаю, мадам. Мы скоро будем у постоялого двора «Золотой Лев», там мы сменим лошадей. — Скажи мне, Гастон, ты видишь его? Видишь этого... моего супруга? — Граф едет впереди, Ваше Величество. Он беседует со своим сокольничим. — Беседует со своей гордыней, ты хотел сказать, — Матильда горько усмехнулась. — Отец заставил его просить прощения. Он приползет ко мне на коленях, но в его сердце будет кинжал. Гастон, почему мужчины считают, что корону можно носить так же легко, как охотничью перчатку? Стефан Блуаский в Лондоне рассыпается в любезностях перед баронами, Жоффруа здесь играет в обиженного мальчика... И только мой отец понимает, что королевство — это цепь, которая впивается в плоть.

— Мессир Стефан далеко, мадам, — осторожно заметил Гастон. — А граф Анжуйский... он молод. Молодость — это недуг, который проходит с годами, но иногда оставляет шрамы.
— У него не будет лет на этот недуг, — отрезала Матильда. — Сегодня я приму его. Сегодня я снова стану «покорной женой». Но клянусь святым Эдмундом, каждый шаг, который я сделаю навстречу этому примирению, будет стоить ему десятикратно в будущем.

 Вечером того же дня в замке Руана был накрыт ужин. Зала была огромной, с закопченными сводами, которые терялись в тени. На длинных столах, сбитых из сосновых досок и накрытых беленым льном, дымились блюда: запеченные в тесте фазаны, кабаньи головы, украшенные веточками розмарина, и огромные кувшины с терпким нормандским сидром и привозным бордоским вином.
Король Генрих восседал во главе стола. Его корона, простая, из тяжелого золота, казалось, давила ему на лоб. Он смотрел на дочь и зятя с тяжелым ожиданием.
Гастон стоял за спиной Матильды, положив руку на рукоять меча. Он видел, как Жоффруа, одетый в короткий плащ, расшитый львами, подошел к супруге. Граф выглядел как человек, которого ведут на эшафот, но который твердо намерен умереть красиво.

— Мадам, — Жоффруа склонился в поклоне, который был слишком глубок, чтобы быть искренним. — Я пришел просить вас вернуться в мой дом. Мои замки кажутся пустыми без вашего... величия.
Матильда медленно подняла кубок. Её пальцы, украшенные перстнями с рубинами, не дрожали.

— Ваш дом — это и мой дом, граф, — ответила она так громко, чтобы слышал весь зал. — И если вы забыли дорогу к моим покоям, то мой отец, король, любезно согласился стать нашим проводником.
В зале раздались смешки, которые тут же затихли под тяжелым взглядом короля. Генрих ударил кубком по столу.

— Довольно! — прогремел он. — Завтра вы отправитесь в Ле-Ман вместе. И я не хочу слышать о распрях, пока не увижу внука, который будет достоин носить имя моего отца. Гастон де Периньи!
— Я здесь, сир! — Гастон сделал шаг вперед.
— Ты отвечаешь за безопасность Матильды. Если с её головы упадет хоть один волос по вине анжуйских сопляков — ты ответишь мне своей головой. Ты меня понял?
— Жизнью моей, государь, — твердо ответил Гастон.

***

 5 марта 1133 года Руан огласился звоном колоколов. Родился первенец — Генрих, будущий Генрих II. Гастон стоял в карауле у дверей покоев, когда услышал первый крик младенца. Он видел, как из комнаты вышел изнуренный, но сияющий король Генрих. Старик плакал, не скрывая слез.
— У нас есть лев, Гастон! — кричал король. — У Англии есть наследник!
Казалось, тучи рассеялись. Но Гастон, наблюдая за Жоффруа, видел в глазах молодого графа не только радость, но и новую, еще более глубокую тень. Теперь Матильда была не просто «старой женой», она стала матерью будущего короля, и её власть над Жоффруа возросла стократно.

 А через год, когда Матильда едва не умерла, производя на свет второго сына, Жоффруа-младшего, в замок прискакал гонец. Лошадь под ним пала прямо во дворе, истекая пеной.

 Гастон первым встретил его у ворот. Гонец был покрыт грязью с головы до ног, его лицо было серым от усталости.
— Король... — прохрипел он, хватая Гастона за плащ. — Старый король Генрих... он... скончался. В Лион-ла-Форе. От миноги, будь она проклята...
Гастон почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он обернулся к окнам башни, где в тусклом свете свечи Матильда качала колыбель.
— Началось, — прошептал Гастон. — Теперь только меч решит, кто из нас останется в живых.