3. Павел Суровой Смех над бездной

Глава III: Кузница Гнева

 После роковой ночи в Луцке Дмитрий Вишневецкий не искал утешения в молитвах или вине. Он превратился в живое воплощение возмездия. Его замок на Волыни опустел — князь раздал амбары бедным, распустил челядь, а сам, облачившись в простую кольчугу, поверх которой был наброшен лишь выцветший от дождей плащ, ушел на Низ.
Туда, за пороги Днепра, где земля не имела хозяина, кроме Бога и ветра.
Клич Байды: Сходка у Хортицы

 По всем поветам, от заснеженных шляхетских гнезд Киевщины до далеких хуторов Подолья, полетели гонцы. «Байда зовет! Байда собирает рыцарство на брань не за земли, а за душу христианскую!» — разносилось по корчмам и заставам.
И они пришли. Это не было регулярное войско — это была стихия, обретшая плоть.

 На острове Хортица, среди седых скал, что веками слушали рев днепровских порогов, Байда созвал великую Сходку. Такого сброда и такого величия мир еще не видел.

 Атаманы и ватаги: Сюда пришел Максим Кривонос, старый сечевик с лицом, иссеченным сабельными ударами так, что на нем не осталось живого места — только один глаз, горящий, как уголь в кузнечном горне. Пришел Иван Свирговский, шляхтич, променявший шелковые перины на сырую землю степей, человек, чья сабля была длиннее его родословной. Собрались охотники-«сережники», что били татарскую стрелу на лету, и беглые крестьяне, чьи руки, привыкшие к плугу, теперь сжимали тяжелые бердыши с такой силой, что хрустело дерево.
Они стояли кругом, тысячи загорелых, обветренных лиц. Байда вышел на середину, на высокий гранитный выступ.

— Братья! — голос его перекрывал гул воды. — У меня отняли сердце. У вас отнимают детей и веру. Мы долго жили врозь, каждый за своим тыном. Но теперь мы построим один тын — для всей нашей земли. Здесь, на этих скалах, мы возведем Сечь! Не замок для князя, а кость в горле султана!
Рождение Флота: Дубовые лебеди
Работа закипела такая, что стон вековых дубов по берегам Днепра был слышен за версты. Байда сам, сбросив жупан, вместе с плотниками тесал бревна.
Чайки: Это были не просто лодки — это были морские волки из дуба и ивы. Каждое судно длиной в шестьдесят шагов, узкое и стремительное.
 Остов: По дну пускали цельный ствол огромного дуба — «подвалину».
 Борта: Их наращивали из дубовых досок, скрепляя коваными гвоздями, а вдоль бортов, для устойчивости и как защиту от вражеских стрел, привязывали огромные вязанки сухого камыша.

  Оснастка: Две кормы — чтобы чайка могла не разворачиваться, а мгновенно сменить курс, уходя от неповоротливой турецкой галеры. Паруса из грубого полотна ставились только при попутном ветре, в остальное же время пятьдесят весел врезались в воду в едином ритме, превращая чайку в многоногого зверя.
На кормах уже устанавливали фальконеты — медные пушки, готовые выплюнуть картечь в лицо янычарам.
Город-крепость среди воды
Пока одни строили флот, другие возводили Ситч. Байда проектировал её как воин.
 Это были не изящные башни Луцка, а суровые, функциональные укрепления.
 Засеки: Вокруг центральной части острова наваливали горы срубленных деревьев ветками наружу — непреодолимая преграда для татарской конницы.
 Валы и рвы: Земля дыбилась под лопатами казаков. Высокие валы венчались дубовым частоколом с бойницами.
  Курени: Просторные избы из самана и дерева, где казаки спали на жестких лавках, положив седла под головы. В центре каждого куреня горел огонь — символ неугасимого братства.

 Байда ходил среди построек, проверяя каждую связку камыша, каждый заряд пороха. Он спал по три часа, и во сне его рука сжимала рукоять сабли.
Ночная дума князя
Вечерами, когда стук топоров затихал и над Днепром расстилался туман, Байда уходил на самый край скалы. Он смотрел вдаль, туда, где за порогами Кодака и Ненасытца начиналось «Дикое Поле».

 Он представлял Анну. Видит ли она ту же луну? Чувствует ли она, как содрогается земля под ногами его растущего войска?
— Потерпи, ласточка, — шептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Я не просто иду за тобой. Я веду за собой саму Смерть, одетую в казацкие шаровары.

 К его лагерю прибивались всё новые и новые люди. Пришли «пушкари» из Львова, привезшие секреты литья тяжелых ядер; пришли греческие монахи, бежавшие из Крыма, принесшие карты тайных бухт. Байда принимал всех, кто готов был променять жизнь на славу и смерть за други своя.

 Войско росло. Тысяча, три тысячи, пять... Это была уже не ватага — это был Орден Свободы. И в центре этого ордена, как раскаленное ядро, пульсировала воля Дмитрия Вишневецкого.