Как я учил английский

В нашей школе английский изучали со второго класса, и даже самые лентяи к выпускному знали его на весьма достойном уровне — уроков было много, и Татьяна Алексеевна не опускала рук даже с самыми бездарями, к коим отнесу и себя.

Для справки — она также была автором нескольких учебников для младших классов и одним из составителей выпускных экзаменов. Непререкаемый авторитет! А ещё, к учебнику второго класса прилагалась аудиокассета с сопровождением к каждому заданию и упражнениями на слух. Там всякие "a dog", "a cat", "Dick is digging" и звук колокольчика, отделяющий задания. Всё это звучало так по-домашнему тепло и лично, что слушалась она с удовольствием. Естественно, Татьяна Алексеевна сама записывала. Нужно будет поискать кассету в архивах — у меня всё ещё есть на чём проигрывать аудиокассеты. Мне не просто давался английский в начальных классах, и частенько перед сном я слушал эту кассету, засыпая под её голос в наушниках. Иногда — в слезах. Мне кажется, я даже находил утешение в её голосе и хрипе плёнки.

В наших жизнях было очень много Татьяны Алексеевны — со второго по двенадцатый классы (три пары в неделю, если не больше), а ещё летний учебный лагерь (две недели по нескольку раз на дню). Но довольно размусоливать — я могу ходить кругами долго, ибо она была, без преувеличений, великим педагогом и достойным человеком!

Полагаю, у каждого есть воспоминания, которые хитрый мозг услужливо подсовывает перед сном — как правило, не самые приятные. Те, о которых хотелось бы забыть, как о страшном сне. Просчёты, ошибки, неловкости и прочая "вкуснятина". Вот именно такого плана историю я и расскажу.

Класс, наверное, восьмой. Традиционно Татьяна Алексеевна давала достаточно много домашнего задания, так было и в тот раз: выучить два задания, каждое на страницу. Первое — два десятка афоризмов, второе — столько же каких-то сложных словечек, что редко встречаются в жизни. Я не учил и рассчитывал на то, что, как бывало, проверки не будет. Ну, или на единицу. А получил аж две — за каждое задание отдельно, что показалось мне максимально несправедливым.

— Единица, — сказала англичанка во второй раз.
Дальнейшее помню как вчера: в классе — несвойственная тишина, я вздрогнул, выныривая откуда-то из себя, и отметил, что на меня уставились одноклассники. А Татьяна Алексеевна говорит:
— Семёнов, останься после урока.
Я почувствовал себя героем фильмов Дэвида Линча — нифига не понятно и жутко.
— Хорошо, — говорю я, судорожно пытаясь найти происходящему объяснение.
Пара подошла к концу, и разговор состоялся следующий:

— Юра, я хочу видеть твоего папу.
— Зачем?
— Обсудить с ним то, что ты сказал на уроке.
— Что я сказал? Ничего я не говорил!
— Я не буду повторять то, что ты сказал. Мне это неприятно.

Я вышел из её кабинета на шестом этаже в полном недоумении. Следующей парой был русский язык. Помню, подошёл к Косте и спрашиваю, что же произошло? Он, посмотрев на меня, говорит:
— Юрец, вот ты бомбанул! После её слов "вторая единица" ты довольно громко, со смачной оттяжечкой сказал: "Вот сууука".
Я чуть не упал на месте. Не поверил — это какой-то розыгрыш. Спросил Артёма, потом Бобра. Так и есть — сказал.

Это первый и единственный в моей жизни провал в памяти (если считать по трезвому, конечно). Урок я сидел в шоке, не знаю, от чего больше — от того, что сказал, или от того, что меня ждёт. Едва прозвенел звонок, пулей долетел до кабинета на шестом этаже и сбивчиво начал рассказывать, что и как вышло, что не специально, что этого не помню, что оно как-то само, что мне очень жаль и стыдно. Не знаю, звучало ли убедительно, но вызов отца она не отменила.

Помню, как шёл домой, а жил я в пятнадцати минутах пешком от школы, прокручивая в голове разные варианты развития событий. Варианты были один страшней другого. Казалось, этого косяка я не переживу. Зашёл домой и говорю:
— Мама, нам нужно поговорить.
Мы сели на диван, и я, без утайки, всё рассказал. Помню, как мама поверила:
— Это настолько идиотская история, что точно правда.

Помню, что папа скупо отреагировал на «приглашение» в школу:
— Пап, тебя Татьяна Алексеевна хочет видеть в школе.
— Зачем?
Тут я не нашёл в себе сил рассказать всё как есть:
— А я не знаю. Наверное, поговорить об оценках.
— А что с оценками?
— Да ничего, вроде как, особенного.
— Хорошо, в четверг схожу.

Те несколько дней прошли в томительном страхе. Воображение услужливо подсовывало методы средневековой инквизиции.

Не помню, как прошёл тот четверг или как я вернулся домой. Помню, что ничего не произошло. Совсем. Настолько ноль реакции, что я, спустя пару часов, сам подошёл к отцу и спросил об их встрече.
— Да ничего, — ответил он. — Сказала, что ты нормально знаешь язык, но вот с домашними заданиями слишком ленишься.

Чуете, да, какая она была крутая? Такого облегчения я не испытывал никогда. Правда, всё вышло не так радужно — обида, конечно, осталась. На следующий день, в большую перемену, я прибежал к её кабинету и, дождавшись, как она выйдет, принялся благодарить. Ответом мне было:
— Юра, я не хочу с тобой разговаривать.

Не помню, сколько это продолжалось. Точно — недолго. И всё вернулось на круги своя.

Стал ли я делать домашки? Конечно же, нет. Уже в следующем полугодии у меня было одиннадцать единиц по английскому — и все за невыполненные ДЗ. Помню, шесть исправил после уроков на семёрки (это максимум, что можно было получить за исправления — оно и понятно: у Татьяны Алексеевны единицей была просто палка, и её легко переделать в семёрку). Парочку единиц я сам в журнале исправил на семёрки (а также в её тетрадке, где оценки она дублировала). А на самые «тяжёлые» забил.

А в одиннадцатом-двенадцатом классах я уже редко бывал на её уроках. Главным образом потому, что в расписании английский часто был последней парой, а это самые «удобные» пары для прогуливания. Ну и потому, что единицы не ставятся тем, кто прогулял.

Татьяны Алексеевны не стало в августе двадцатого, а я так и не видел её с выпускного. Да и в школу-то заходил после выпуска раза два — стойкое чувство, что теперь я тут чужой, ненужный всегда останавливало и пугало. Известие пришло от друзей, и вначале я даже не поверил — такие люди ведь не умирают...

Татьяну Алексеевну Кропанину буду помнить и хранить очень бережно — у самого сердца.