Второе явление Аркадия Палыча

Бывает, граждане, у людей такая черта характера — упорство. В науке это называется волевой напор, а в нашей коммунальной квартире N 50, это называется — риелтор Аркадий Палыч опять припёрся.

После того случая, когда он каблуком в паркете застрял, Аркадий Палыч три месяца не показывался. Видать, туфлю в ремонте держал или гордость свою заштопывал. И вот, нате вам, опять явление Христа народу. Только теперь он пришел не с пустыми руками, а с научной базой и дамским сопровождением.

Заходит он к Ивану Лукичу Гаврилову. На ногах у Аркадия Палыча теперь были надеты тяжелые рабочие ботинки — видать, чтоб никакая доска его больше в плен не взяла. А рядом с ним — дамочка в пенсне, с папкой и лицом таким постным, будто она прямо сейчас на похороны здравого смысла собралась.

— Здравствуйте, — говорит Аркадий Палыч, и улыбка у него такая осторожная, как у сапера. — Мы к вам, Иван Лукич, с гуманитарной миссией. Это — Элеонора гов... простите, Элеонора Степановна, специалист по возрастной психологии и жилищной гигиене.

Иван Лукич Гаврилов в это время как раз свой протез керосином протирал — чтоб не скрипел на поворотах. Посмотрел он на гостей, тряпку отложил и говорит:

— Гаврилов — моя фамилия. И гигиену я свою соблюдаю по мере сил. Чего надо?
Тут дамочка в пенсне выступает вперед, ноздрями воздух втягивает и говорит трагическим шепотом:

— Кошмар. Удушье. Клаустрофобия. Товарищ Гаврилов, вы же здесь медленно увядаете как личность! В этой комнате нарушен газообмен. Стены давят на вашу психику, отчего у вас, несомненно, развиваются подсознательные страхи и милитаристские наклонности.
Иван Лукич даже бровью не повел.
— У меня, — говорит, — наклонности только одни: чтоб мне в суп никто не сморкался. А стены меня не давят, я к ним привык. Они меня, можно сказать, поддерживают, когда я с левой ноги на правую переваливаюсь.
Аркадий Палыч тут же подхватывает:
— Вот! В этом-то и трагедия! Мы вам предлагаем проект «Активное долголетие». Мы вас переселяем в специальный пансионат для заслуженных людей. Там, Иван Лукич, потолки — пять метров, лифт системы «Отис» и диетический кисель три раза в день. А эту вашу... конуру... мы передадим под нужды научного кооператива.
Иван Лукич костыль свой дубовый поближе придвинул.
— Знаем мы ваши пансионаты, — говорит. — Это где-нибудь за сто первым километром, где волки срать боятся? Нет, Аркадий Палыч, я отсюда не двинусь. Я тут каждый гвоздь знаю. И кисель ваш мне без надобности, я к вобле привычный.

Дамочка в пенсне не сдается. Достает из папки какой-то прибор с лампочками.

— Мы, — говорит, — проведем замер вашей жизненной энергии. Если прибор покажет минус, значит, помещение признается вредным для проживания ветеранов, и мы вас эвакуируем в принудительном порядке ради вашего же спасения.
Подходит она к Лукичу, наводит на него этот прибор — а он, зараза, как запищит! Лампочки мигают, стрелка дергается. Аркадий Палыч аж подпрыгнул от радости:
— Минус! Чистый минус! Жизни здесь нет! Иван Лукич, собирайте костыли, карета подана!
Гаврилов посмотрел на прибор, потом на Аркадия Палыча.
— Это он, — говорит Лукич, — не от комнаты пищит. Это он от моего костыля в истерику впал. У меня в костыле, в набалдашнике, пуля застряла еще с Брусиловского прорыва. Свинцовый сувенир. Ваш прибор, видать, металл почуял и перепугался.
Тут Иван Лукич встал во весь свой гигантский рост, костылем об пол — бабах! Прибор в руках у дамочки пискнул последний раз и задымился.

— А теперь, — говорит Гаврилов, — слушайте мою психологию. Я человек старой закалки, деревянный. Меня из этой комнаты можно только вместе с фундаментом вынуть. И ежели вы, Аркадий Палыч, еще раз сюда приведете этого... специалиста по газам... я применю к вам меры физического воздействия в рамках самообороны. Гаврилов — моя фамилия! Я за свой метраж на штыки ходил, а вы мне — кисель!
Аркадий Палыч попятился. Дамочка в пенсне, почуяв, что газообмен в комнате накалился до предела, первая к дверям рванула. Риелтор — за ней, только ботинки по коридору грохотали.
А соседка Фекла из кухни кричит:
— Что, Лукич, опять тебя в рай звали?
— Звали, — отвечает Гаврилов, усаживаясь обратно за керосин. — Только рай у них какой-то подозрительный, с приборами. А у нас тут хоть и тесно, зато всё натуральное — и пыль, и клопы, и характер железный.