Как Ивана Лукича с Пасхой поздравляли

Нынче, граждане, вопрос религии стоит очень деликатно. С одной стороны, мы люди сознательные, у нас электричество и дирижабли, а с другой стороны — как наступает весна, так у всего населения в носу начинает приятно щекотать от запаха сдобного теста.

В нашей коммуналке к Пасхе подготовились со всем размахом. Соседка Фекла три дня на кухне муку просеивала, так что мы все ходили белые, как мельники. Даже жилец из восьмой комнаты, этот фрилансер Иннокентий, и тот купил в гастрономе готовый кекс и покрасил одно яйцо фломастером в радикально-синий цвет. Дескать, он тоже приобщается к народным традициям, но с оттенком авангардизма.

И вот в воскресенье утром решили соседи поздравить нашего Ивана Лукича Гаврилова. Всё-таки человек пожилой, заслуженный, надо проявить к нему гуманизм и общественное внимание.

Заходят всей делегацией к нему в комнату. Иван Лукич, как обычно, сидит на кровати, ремни на протезах подтягивает. Вид у него торжественный, усы расчесаны на две стороны, как у маршала.

— Христос воскресе, Иван Лукич! — кричит Фекла и сует ему под нос красное яйцо, луковой шелухой крашенное. — Давайте, — говорит, — совершим обряд разбивания. Посмотрим, чья возьмет.

Гаврилов посмотрел на яйцо, потом на Феклу.

— Гаврилов, — говорит, — моя фамилия. И я к этому вопросу подошел со всей серьезностью. Я, — говорит, — человек военный, и поражений в своем секторе не потерплю. Подождите, я сейчас свои снаряды достану.

Полез Иван Лукич под кровать, порылся там в железном сундуке и извлекает на свет божий два яйца. Но, граждане, какие это были яйца! Блестят на солнце так, что глазам больно. С виду — чистая сталь, тяжелые, солидные.

Очередь притихла.

— Это что же, — шепчет Иннокентий, — неужели вы их серебрянкой покрасили? Или это у вас такая диета специальная, для укрепления скелета?

— Это, — отвечает Лукич, — сувенир с Обуховского завода, образца тысяча девятьсот шестнадцатого года. Чистое литье. Я ими в госпитале еще в Первую мировую со скуки в пристенок играл. Вещь вечная, идеологически крепкая.

Фекла, натура азартная, говорит:

— Ну, Лукич, металл металлом, а я за свое натуральное хозяйство постою. Моя курица его в муках рожала, оно у меня должно быть крепкое. А ну, бей!

Стукнули они яйцами. Раздался такой звук… ну, знаете, как будто трамвай в кастрюлю въехал. Феклино яйцо, конечно, вдребезги — всмятку по всему коридору. А металлическому изделию Гаврилова хоть бы хны — только блестит вызывающе.

Тут Иннокентий решил свою эрудицию проявить.

— Это, — говорит, — неспортивно! У вас, Иван Лукич, явное преимущество в материальной базе. Вы бы еще гирю из кармана достали. У вас, извините за каламбур, железные яйца, против них никакой живой организм не выстоит.

Иван Лукич на него посмотрел строго, вытер стальное яйцо полотенцем и говорит:

— А вы как хотели? Жизнь, молодой человек, — это вам не фломастером скорлупу малевать. Жизнь — она бьет больно. И ежели у человека внутри, и снаружи, нет чего-нибудь железного, так его в любой коммуналке в лепешку раздавят. Я, — говорит, — с этими яйцами всю жизнь прошел. Одно у меня в кармане лежало, когда меня под Перемышлем контузило — пулю отвело. Так что это не просто предмет культа, это мой личный бронежилет.

Тут соседи как-то сразу притихли. Фекла тряпкой желток с пола вытирает, Иннокентий свое синее яйцо за спину спрятал. Поняли люди, что с Иваном Лукичом в азартные игры играть бесполезно — у него на любой выпад найдется симметричный ответ из чистой стали.

— Ну, — говорит Фекла, — раз такое дело, давайте хоть кулич есть. Он у меня мягкий, зубы не сломаете.

— Кулич — это можно, — согласился Гаврилов. — К куличу я претензий не имею, это мягкая фракция.

Сели они чай пить. И я вам скажу, граждане, очень это было поучительно. Сидит Иван Лукич, в одной руке кулич держит, а в другой — свое железное яйцо поглаживает. И такая в этом была монументальность, что любо-дорого посмотреть.

Я так понимаю: праздники приходят и уходят, и яйца куриные каждый год бьются, а Гаврилов со своей фамилией и своим железным инвентарем — это величина постоянная. На том и стоит наша коммунальная жизнь: на крепком слове и на стальных сувенирах старого времени. И никакая психология тут не поможет, если у человека характер закален в мартеновских печах истории.