Шмяк и Дело о Пропавшей Субботе

Книга первая

Глава 1. Серая Суббота

Суббота началась с дождя.

Кап. Кап. Кап.

Митя стоял у окна и смотрел, как вода течёт по стеклу. Ему было пять лет и три месяца. Это очень много, если ты ждёшь солнца.

— Ма-а-ам, — сказал Митя. — Мне скучно.

— Поиграй в машинки, — ответила мама из кухни.

Там вкусно пахло блинами.

Машинки надоели. Конструктор надоел. Даже мультик про роботов надоел на третьей секунде.

— Скучно-у-у, — простонал Митя и лёг на ковёр лицом вниз.

Ковёр был старый, пушистый и немножко щекотал нос — пыр-пыр-пыр. Но и это не помогло. Скука сидела у Мити внутри, прямо под рёбрами, как холодная картофелина.

В комнату вошла Мила. Ей было три года и совсем чуть-чуть. У неё в руке была половинка банана, а в голове — очень важная мысль.

— Почему ты лежишь? — спросила Мила.

— Потому что.

— Почему «потому что»?

— Отстань.

— Почему отстань?

Митя вздохнул. Суббота была серая. Небо серое. Стены серые. Даже банан в Милиной руке казался каким-то невесёлым.

А за плинтусом, в тёплой темноте между полом и стеной, кто-то шевельнулся.

«Бр-бр-бр», — прошептал голосок. — Ну что пристали… тишины нет…

Но Митя не услышал. Он смотрел в потолок и думал: «Почему суббота такая длинная, когда идёт дождь?»

Мила доела банан и сунула липкий палец в щель между сапогами в прихожей — потому что маленькие дети всегда суют пальцы туда, куда не надо.

И тут…

Из левого сапога, того самого, который потерял пару ещё прошлой зимой, высунулась ниточка. Тонкая-претонкая. Жёлтая, как лимонная долька. Она дрожала — трр-трр-трр — будто боялась или очень торопилась.

— Ой! — сказала Мила.

— Что там? — лениво спросил Митя, не поворачивая головы.

— Там… там кто-то шмякает.

— Что?

— Шмяк-шмяк, — повторила Мила. — Слышишь?

Митя приподнялся на локте.

Из сапога вылез… комочек. Разноцветный. Из ниток. С двумя пуговицами — одна большая, другая маленькая. Вместо одной руки — перчатка (правая, синяя, с дырочкой на мизинце). Вместо другой руки — просто узелок.

Шмяк пахнул бабушкиным платком, старыми игрушками и чуть-чуть — молоком из пенки.

Комочек посмотрел на Митю. Одной пуговицей. Серьёзно.

— Шмяк, — сказал комочек. И чихнул.

— Будь здоров, — машинально сказала Мила.

— Дзынь! — сказал комочек и покачнулся, будто его кто-то толкнул. И покатился по ковру прямо к Мите.

Митя сел. Скука куда-то убежала и спряталась за шкаф.

— Ты кто? — спросил Митя шёпотом.

Комочек подпрыгнул, перчаткой показал на окно (там всё ещё шёл дождь), потом на Митин нос, потом на плинтус.

— Шмяк-шмяк-шмяк. Дзынь. Пш-ш-ш.

— Он говорит, что его зовут Шмяк, — перевела Мила.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. Я же маленькая.

— А когда вырастешь, разучишься? — спросил Митя.

Мила задумалась. Это был очень серьёзный вопрос для трёх лет и «совсем чуть-чуть».

— Не знаю, — сказала она честно. — Но пока не выросла — я всё понимаю. Даже то, что непонятно.

Шмяк качнулся всем телом — так, что большая пуговица моргнула. Потом вытянул из себя длинную нитку — красную, как леденец, — и ткнул ею в стену.

Нитка не упала. Она прилипла к обоям. И засветилась.

— Что это? — спросил Митя.

Шмяк посмотрел на него. Очень-очень внимательно. Потом прошелестел:

— Пш-ш-ш… ту-у-да…

И показал перчаткой на стену.

— Туда, где нет скуки, — вдруг понял Митя. И сам удивился своим словам.

А за плинтусом снова послышалось:

— Бр-бр-бр… ну что шумят… спать мешают…

Митя не расслышал — потому что приключения не ждут. Он уже тянул руку к светящейся нитке.

— Идём, — сказал он Миле. — Идём, Шмяк.

— Шмяк! — радостно подтвердил Шмяк. И прыгнул Мите на плечо.

Мила схватила Митину футболку сзади. И они шагнули прямо в стену.

Обои мягко расступились, как старая занавеска.

Сзади хлопнула дверь в комнату. Спереди открылся Закуток.

Дождь остался там, снаружи.

А здесь начиналось приключение.


Глава 2. За плинтусом

Сначала было темно. Не как в комнате, когда выключают свет, а как в холодильнике, если закрыть дверцу и сесть внутрь. Только холодно не было. Было тепло и пахло… сухарями? Да, точно. И ещё старым ковром, который помнит все детские игры.

— Шмяк, где мы? — шёпотом спросила Мила. Она не отпускала Митину футболку.

Шмяк зашуршал в ответ. Он слез с Митиного плеча и покатился вперёд, поскрипывая пуговицей.

— Дзынь-дзынь, — позвал он. — Шмяк!

И вдруг зажёгся свет. Не лампочка. Не солнце. Просто всё вокруг стало мягко-жёлтым, как будто кто-то включил ночник за обоями.

И тогда они увидели Закуток. Это был длинный-длинный коридор между стеной и деревянным полом. Чего тут только не было!

— Смотри! — ахнула Мила.

В углу лежала горошина. Но не простая, а с ножками. Она неторопливо шла куда-то по своим делам.

Рядом стоял солдатик на одной ноге. Вторую он потерял ещё в прошлом году, но не грустил. Он учил пуговицу-путешественницу прыгать.

— Раз! — говорил солдатик.

Прыг.

— Два!

Шлёп.

Пуговица упала на спинку.

Мила хотела засмеяться, но Митя зажал ей рот рукой.

— Тише, — прошептал он. — Мы в гостях.

Шмяк покатился дальше. Нитка-фонарик тянулась за ним, как хвостик.

Они прошли мимо горы засохшего пластилина. Гора шевельнулась и сказала басом:

— Кто тут топочет? Я Король Пластилин. Но сегодня я добрый, проходите.

— Спасибо, — вежливо сказал Митя.

— Пожалуйста, — ответил пластилин и заснул.

Наконец Шмяк остановился.

Они были у большого комода. Снизу. Комод стоял на четырёх ножках, и под ним было маленькое-маленькое пространство. Туда даже Мила не пролезла бы. Только мышка. Или…

— Бр-бр-бр… — донеслось из-под комода. — Чего шумите? Тихо не можете? Спать мешаете…

Митя нагнулся и заглянул под комод. Там, придавленный тяжёлой деревянной ножкой, сидел… кто-то серый и мохнатый. Похожий на редиску, если бы у редиски были короткие лапки и очень грустные глаза.

— Ты кто? — спросил Митя.

— Бормотун я, — сердито сказал серый. — Живу тут. Сплю. Никого не трогаю. А вы топаете, шмякаете, свет зажгли…

— Извините, — сказала Мила. — А почему вы грустный?

Бормотун засопел. Помолчал. Потом сказал тихо-тихо:

— Я не грустный. Я… застрял.

Он дёрнул лапкой. Лапка не вылезла. Под комодом было тесно.

— И давно? — спросил Митя.

— С прошлой субботы, — прошептал Бормотун. — Я считал капли дождя. Их было три тысячи двенадцать. И ещё одна, которая не упала, потому что застряла в трубе. Я полез за Хохоталкой. Она тут упала. А комод… хрясь! И придавил. Теперь не вылезу. И Хохоталку не достать.

— Что такое Хохоталка? — спросила Мила.

Бормотун вздохнул. Он вздыхал так, что пыль под комодом поднималась столбом.

— Это пружинка, — сказал он. — Волшебная. Когда она на месте — суббота смеётся. И все дети весёлые. А когда она под комодом…

— Суббота серая, — закончил Митя. — И скучная.

— Ага, — кивнул Бормотун. И добавил совсем тихо: — Я не хотел. Я просто… сел на неё случайно. А потом комод придавил. И мне стыдно.

Шмяк подкатился к Бормотуну и потрогал его перчаткой.

— Шмяк-шмяк, — сказал Шмяк ласково.

— Что он говорит? — спросил Митя у Милы.

— Он говорит: «Не стыдно. Мы поможем», — перевела Мила.

И тут Митя вспомнил. Вспомнил, как папа показывал ему катапульту из линейки, карандаша и резинки.

— Я знаю, что делать! — сказал Митя. — Нам нужно…

Но он не договорил.

Из темноты Закутка донёсся тяжёлый топот. Это снова проснулся Король Пластилин.
— Опять вы? — прогремел он. — Я же вас пропустил. И заснул. А теперь вы опять шумите! Я видел сон про ложку! Огромную деревянную ложку! Она меня убаюкивала! А вы — на тебе!

— Извините, — сказал Митя. — Но нам нужно достать Хохоталку. Иначе суббота навсегда останется серой.

Король нахмурился. Потом сел на свою пластилиновую гору и заплакал. Пластилиновыми слезами. Фиолетовыми.

— Я не знал, — сказал он тихо. — Я думал, это просто пружинка. А она волшебная. И всем детям плохо… А я спал… Ладно, делайте что хотите. Только тихо.

— Мы постараемся, — пообещала Мила.


Глава 3. Катапульта для Смеха

Митя вышел вперёд. В руке он держал резинку. Настоящую. Серую. От своих штанов.

— У моего папы есть катапульта, — сказал Митя. — Маленькая. Из линейки. Нужно что-то длинное, что-то упругое и что-то твёрдое.

— Линейка есть! — закричала Мила. — Вон там, под плинтусом, лежит! Сломанная, но длинная.

— Резинка у меня, — сказал Митя и показал серую резинку.

— А твёрдое? — спросил Король.

Из темноты выкатилась пуговица-путешественница (та самая, что училась прыгать).

— Я твёрдая! — сказала пуговица тоненьким голосом. — Я пластмассовая. И я умею кататься. Возьмите меня!

— Дзынь! — обрадовался Шмяк.

Они стали строить.

Солдатик на одной ноге подал линейку. Пуговица встала на место снаряда. Митя натянул резинку. Шмяк придерживал конструкцию перчаткой. Мила командовала:

— Ещё чуть-чуть! Левее! Не бойся!

Бормотун из-под комода смотрел одним глазом и шептал:

— Бр-бр-бр… страшно-то как…

Король Пластилин зажмурился.

— Три! Два! Один! — сказал Митя. — Пуск!
Пуговица взлетела. Перелетела через комод. Ударилась о стену. Отскочила. И… шлёпнулась прямо в чашку с недопитым Митиным какао, которая стояла на полу Закутка (никто не знает, как она туда попала).

— Моя пуговица! — закричала Мила. — Она теперь коричневая!

— Шмяк, — виновато сказал Шмяк.

— Ничего, — сказал Митя. — Вторая попытка. Только теперь прицелимся лучше.

Они перестроили катапульту. Пуговицу вытерли краем Милиной футболки. Митя прищурился, как папа, когда забивает гвоздь.

— Теперь точно. Пуск!

Пуговица взлетела. Перелетела через комод. Ударилась о стену. Отскочила. И… точно попала под комод.

— Ой! — сказал Бормотун.

— Ой! — сказала пуговица.

— Дзынь-дзынь-дзынь! — закричал Шмяк.

Из-под комода вылетела маленькая золотая пружинка. Она подпрыгнула, сделала кувырок в воздухе и…

Плюх! — приземлилась прямо на голову Бормотуну.

И начала щекотать.

— Хи-хи! — пискнул Бормотун. — Ха-ха! Ой, не могу! Бр-бр-ха-ха-ха!

Он смеялся так сильно, что комод приподнялся. Сам. Просто от смеха.

Бормотун вылез.

Он стал полосатым. Серые полоски чередовались с розовыми. Глаза блестели. Лапки плясали.

— Я вылез! — закричал он. — Я свободен! И Хохоталка у меня!

Пружинка звякнула и запрыгала сама по себе. От неё по всему Закутку разошлись золотые круги смеха.

Пуговица засмеялась и покатилась кувырком. Солдатик засмеялся и чуть не упал. Король Пластилин засмеялся так, что его гора превратилась в лепёшку.

— Суббота спасена! — закричала Мила.

— Шмяк-шмяк-шмяк! — запел Шмяк.

— Бр-ха-ха! — добавил Бормотун.

И вдруг обоям стало тесно. Свет в Закутке стал ярким-ярким.

— Пора домой, — сказал Митя. — Там, наверное, уже блины остыли.

— И какао! — добавила Мила.

— Шмяк! — согласился Шмяк.

Они попрощались с Королём Пластилином (он махал им вслед своей пластилиновой лапой), с пуговицей (она обещала прийти в гости) и с солдатиком (он отдал честь).

Бормотун потоптался на месте.

— А можно я с вами? — спросил он тихо. — Я больше не буду скуку нагонять. Я буду… за батареей жить. Греться. И субботы веселить.

— Можно! — сказали Митя и Мила хором.

Шмяк вытянул последнюю нитку. Светлую. Она повела их назад — сквозь стену, сквозь обои, мимо плинтуса.

Топ-топ-топ — затопали дети.

Шмяк-шмяк — подпрыгивал Шмяк.

Бр-бр-бр-раво! — крикнул Бормотун.

И они вывалились в комнату — на старый пушистый ковёр.


Глава 4. Полосатая Суббота

Дождь кончился.

Солнце выглянуло из-за туч и заглянуло в окно. На ковре лежала лужица света. В неё тут же сел Шмяк — погреться.

— Мама! — закричал Митя. — У нас гости!

— Какие гости? — спросила мама из кухни. — Сколько их?

— Двое! — сказала Мила. — Шмяк и Бормотун!

Мама выглянула. Увидела разноцветный комочек на ковре, полосатого мохнатого Бормотуна, который прятался за батареей, и своих детей.

— А где же остальные? — спросила мама и улыбнулась. — Садитесь за стол. Блины готовы.

— А вы где были? — спросила мама, наливая какао.

— В Закутке, — серьёзно сказал Митя.

— А-а-а, — кивнула мама. — Я в детстве туда тоже ходила. Только у меня проводником был старый носок. Его звали Хлюп.

Мила открыла рот. Митя выронил ложку.

Мама подмигнула и поставила на стол тарелку с блинами.

— А теперь ешьте, — сказала она. — И никаких игр, пока тарелки не опустеют.

Митя и Мила принялись за блины. Митя откусил половину, запил какао. Мила макала блин в масло и хихикала.

Мама посмотрела на Митину кружку.

— Митя, ты опять не допиваешь какао, — сказала она. — Вчера у тебя полчашки осталось. Я искала её потом по всей кухне — нигде нет. А сегодня, представляешь, нашла под комодом в детской. Как она туда попала?

Митя поперхнулся.

— Это... это та самая чашка? — спросил он.

— Она самая, — кивнула мама. — С недопитым какао. Даже пятно коричневое на донышке.

— Туда пуговица упала! — выпалила Мила.

— Какая пуговица?

— Моя! Она теперь коричневая, но это ничего. Она помогла Хохоталку достать.

Мама ничего не поняла, но улыбнулась.

— Ладно, — сказала она. — Но в следующий раз допивай какао до конца. Еду нельзя оставлять. Даже волшебные пружинки не любят, когда дети не доедают.

Митя кивнул и быстро допил какао — до самого донышка.

Когда завтрак кончился, Митя спросил:

— Мам, можно шалаш?

— Из простыней? — переспросила мама.

— Да!

— Можно, — сказала мама. — Но сначала уберите со стола.

Они убрали тарелки. Потом накидали на стулья две простыни, старый плед и Милин плащ. Получился шалаш. Самый лучший на свете. С одной дырочкой сверху, чтобы видно было потолок.

Внутрь поместились все.

Митя. Мила. Шмяк (на пуговице). Бормотун (наполовину под пледом — грелся).

Мама заглянула в шалаш и положила внутрь маленькое блюдце с печеньем.

— Это вам, — сказала она. — А для Шмяка — салфетка.

Она постелила на пол шалаша маленькую льняную салфетку. Шмяк не ест, он впитывает запахи через нитки. Он прижался к салфетке и зашуршал от удовольствия:

— Шмяк-шмяк!

— А что мы празднуем? — спросила Мила, откусывая печенье.

— Субботу! — сказал Митя.

— Шмяк! — сказал Шмяк.

— Бр-р-раздай печенье! — сказал Бормотун и первый раз в жизни громко засмеялся.

А за окном выглянуло солнце. Настоящее. Жёлтое. И сказало:

— Хорошая получилась суббота. Даже лучше, чем обычно.

Потому что теперь в комнате за батареей жил Бормотун. На полке у Мити сидел Шмяк (когда не путешествовал). А Хохоталка — та самая пружинка — лежала теперь под ковром.

И если вдруг кто-то начинал скучать...

— Дзынь! — говорил Шмяк.

— Хи-хи-хи! — смеялась пружинка.

— Бр-бр-бр, ну что приуныли, давайте играть! — говорил Бормотун.

И скука убегала. Далеко-далеко. За тридевять земель. И больше не возвращалась до следующего дождя.

А за батареей, где спал Бормотун, кто-то тихонько вздохнул. Не Бормотун. Кто-то другой. И прошептал:

— Ну наконец-то… а то я уже заждался…

Конец первой книги