Сказка о трёх подарках с острова Буян

Проснулся молодец на берегу сыпучем. Голова гудит, память — будто кто решетом вытряхнул. Помнит только, что звать его... как звать-то? А никак не вспомнить. Лежит на песке, смотрит в небо, а над ним чайки кружат, да так насмешливо покрикивают, словно знают что-то, а сказать не хотят.

Поднялся он, отряхнулся. Глядь — а на пригорке избушка кряхтит. Да не простая — на курьих ногах. Только ноги те старые, мозолистые, в цыпках. Избушка то нагнётся клювом землю порыть, то зачешется об берёзу. Настоящая куриная душа, только из дерева.

Постучался герой в дверь. А дверь — створка от старого шкафа, с зеркалом треснутым. В зеркале отразился кто-то — вроде он, а вроде и не он. И ухмыльнулось отражение, да так хитро, что парень поскорее внутрь шагнул.

Внутри — темно, пахнет мятой, сушёными мухоморами и... носками.

Сидит старуха на печи. Ноги свесила — одна в валенке, другая босая. Вяжет носок. Третий уже, видать. Два готовые рядом лежат — один серый в рубчик, другой полосатый, как зебра. Вяжет старуха, спицы клацают, словно зубы у голодной лисы.

— Здравствуй, бабушка, — молвит герой. — Не знаю, как сюда попал, не знаю, кто я есть. Может, подскажешь?

Старуха ни слова. Только спицы быстрее заходили. Потом протянула руку — сухую, в веснушках старческих — и выложила на стол три предмета.

Первое — гусиное перо. Чёрное, с серебряным кончиком, горит как уголь.

Второе — пуговица. Простая, деревянная, с двумя дырками. Только на ней что-то нацарапано, да не разобрать — то ли «помню», то ли «забудь».

Третье — ржавый гвоздь. Кривой, с погнутою шляпкой. Обычный строительный мусор, одним словом.

— Это на три случая, — молвила старуха голосом, похожим на треск половиц. — Потратишь — дальше сам.

Герой глянул на предметы, потом на старуху. Собрался с духом и спросил (потому что где он и как уйти — это всякий дурак спросит, а он, видать, был дурак неполный):

— Бабушка... а чего я не помню?

Старуха хмыкнула, спицы отложила. Глаза у неё оказались разного цвета — один карий, как омут, другой светло-голубой, как кусочек апрельского неба.

— Память, — говорит, — она как носок. Сначала петлю не урони, а потом только вяжи. А если распустил — новую набирай, нитки-то старые путаются.

И засмеялась. Негромко так, будто сухие листья ворохнулись.

Герой хотел ещё спросить, но старуха махнула рукой — мол, иди, иди, хватит трепаться. А на прощание кинула ему два готовых носка. Один серый, другой полосатый.

— Это чтоб ноги не мёрзли, — сказала. — В пути всякое бывает.

Спрятал парень перо за пазуху, пуговицу в карман, гвоздь в сапог сунул. Вышел на крыльцо. А там остров Буян шумит, волны о берег бьются, и где-то впереди — ни карты, ни компаса, ни имени собственного. Только три случая впереди.

И пошёл он куда глаза глядят.

А куда глаза глядели — это уже другая сказка.

Продолжение сказки о трёх подарках с острова Буян

'Печь-говорунья"

Шёл герой по острову Буяну. Шёл недолго — остров-то невелик, да только дороги на нём такие, что за три шага три версты накрутишь. То тропинка под ногами свернётся улиткой, то куст выскочит, дорогу загородит и требует загадку отгадать. А кусты там все грамотные, с листьями в клеточку.

И вот выходит парень на поляну. А посреди поляны — печь.

Обычная деревенская печь, белёная, с заслонкой чугунной. Только стоит она без избы — одна-одинёшенька, и дым из трубы валит. Топится сама собой, устье огнём пышет, а на шестке горшок с кашей булькает. Каша овсяная, пареная, и пахнет от неё детством — хоть какого детства, потому что герой своего не помнил, но пахло вкусно.

— Эй, — сказал герой осторожно. — Есть тут кто?

Из печного устья высунулась голова. Маленькая, вся в саже, глаза угольками горят, волосы — пакля паклей. Дух-печник, одно слово. Ухватился за край пода, подтянулся и уселся на заслонку, ноги свесил. Ноги в лаптях, и лапти тоже прокопчёные.

— Тьфу ты, — сказал дух скрипучим голосом, как несмазанная дверца. — Гостя принесло. А я, понимаешь, кашу варю, тут всякие ходят, советы просят. Ну выкладывай, чего тебе?

Герой поклонился (всё-таки не каждый день с духом разговариваешь) и говорит:

— Меня старуха в избушке на курьих ногах одарила тремя предметами, да сказала, что на три случая. А куда идти — не сказала. Может, ты, хозяин печной, подскажешь?

— А-а-а, — протянул печник и почесал затылок (из-за уха посыпалась зола). — Знаю эту старуху. Она всем носки вяжет. Мне вот тоже связала — да маловаты, жмут. Ладно, так и быть, дам тебе три совета. Только запоминай, потому что два из них — пустые, а один — чистый. Какой — сам угадывай.

И он откашлялся (из печи вылетело три искры и одна головешка).

— Первый совет, — сказал дух, загибая заскорузлый палец. — Пойди на восток, там дуб стоит. Под дубом — сундук. В сундуке — твоя память. Только сундук тот заговорённый, так ты возьми пуговицу, что старуха дала, положи на язык и трижды чихни. Сундук и откроется. А не откроется — значит, не судьба.

Герой навострил уши.

— Второй совет, — дух загнул второй палец. — Не ходи ты ни на какой восток. Ступай на север, там ручей течёт. Сядь у ручья, сними сапоги, надень носки — один серый, другой полосатый. А потом брось в ручей гвоздь. Куда гвоздь поплывёт — туда и иди. Только смотри, чтобы носки не перепутать: полосатый на левую ногу, серый на правую. Иначе утонешь.

Герой глянул на свои сапоги, потом на носки, которые старуха дала. Носки были один серый в рубчик, другой полосатый, как зебра. Он их ещё не надевал.

— И третий совет, — печник хихикнул, и изо рта у него повалил дымок. — А третий самый простой. Возьми ты гусиное перо, положи на печь, и пусть оно тут полежит, пока я кашу доем. А сам садись, ешь кашу. А там, глядишь, всё само собой рассосётся. Потому что главное в жизни — это каша. Горячая. С маслом.

И дух ухватил ложку (ложка была деревянная, с обгорелым черенком) и принялся хлебать кашу прямо из горшка, причмокивая и обжигаясь.

Герой задумался. Три совета. Один — про восток и пуговицу на языке. Второй — про север, ручей и гвоздь с носками. Третий — лечь на печь и есть кашу.

— А какой из них правдивый? — спросил он.

— Я же сказал, — ответил дух, вытирая рот рукавом (рукав задымился). — Два — чушь, один — правда. Но какой — не скажу. Не имею права. У нас, печных духов, этикет такой. А хочешь — угадывай. Хочешь — не угадывай. Мне-то что? Каша моя.

И он снова зачерпнул.

Герой постоял, подумал. И решил…

А как бы ты решил? Выбери совет, которому герой последует. Я напишу продолжение с любым вариантом — хоть с правильным, хоть с дурацким. Пиши, какой выбираешь, и сказка потечёт дальше.

Э-э, ладно… Не дождусь я твоего совета. Сам решу …

Продолжение:
— Ладно, — сказал герой, присаживаясь на завалинку (завалинка у печи была своя, отдельная, вся в мохе). — Два твоих совета — умные, а третий — ленивый. Значит, правда как раз в ленивом и кроется. Потому что в сказках самый правильный совет — тот, который выполнять проще всего.

Печник ложку поперхнул, вытаращил угольные глаза.

— Ты это серьёзно?

— А почему нет? — пожал плечами герой. — Старуха дала три предмета на три случая. Если я сейчас побегу на восток или на север, то потрачу их зря. А если поем каши — может, и случаи не понадобятся.

Дух крякнул, залез обратно в устье печи по пояс, поворошил угли, вытащил оттуда закопчённую кружку квасу и молча протянул герою. Мол, запивай.

Герой достал гусиное перо, то самое, чёрное с серебряным кончиком, и по совету положил на шесток. Перо легло на тёплые кирпичи, свернулось колечком и задышало — словно живое.

— А теперь кашу ешь, — буркнул печник из глубины. — Только не торопись. Каша любит, когда её с чувством едят.

Герой взял ложку (ту самую, обгоревшую), зачерпнул овсянку. На удивление — каша была не простая. В каждой ложке таял вкус, которого он не помнил, но телом чуял: то сладковатый привкус — будто мать пекла блины, то горьковатый — словно первый раз в жизни обидели, то солоноватый — как слёзы на ветру. Ел герой и не мог наесться. А перо на печи пошло пульсировать, переливаться, и вдруг — раз! — превратилось в маленький золотой ключик.

Печник высунулся, глянул, присвистнул.

— Ну надо же, — сказал он. — Третий-то совет и был правдивый. А я уж думал, ты на восток побежишь, там тебя ждала ловушка с пуговицей — чихнул бы трижды и язык бы онемел навеки. А северный совет — про носки — я вообще от скуки придумал, чтоб посмотреть, как ты будешь полосатый с серым путать. А ты взял и кашу съел. Молодец.

— И что теперь? — спросил герой, вытирая ложку о подол.

— А теперь иди вон туда, — печник махнул рукой на запад, где солнце клонилось к горизонту и береговая скала чернела зубом. — Там пещера. Дверь в пещере — каменная, без ручки. Этим ключом и отопрёшь. А что внутри — не знаю. Я человек печной, мне из печи далеко не видно.

Герой поклонился, сунул ключ за пазуху. Надел носки — серый на правую ногу, полосатый на левую, просто потому что ноги зябли. Гвоздь и пуговица остались при нём.

— Спасибо за кашу, — сказал он.

— Не за что, — ответил печник. — Ты мне перо оставил. Оно теперь на печи греться будет, я из него себе новый колпак сошью. А то этот прогорел совсем.

Герой вышел с поляны. Печь осталась позади, дымила себе тихонько. А он зашагал на запад, к скале, где, как сказал дух, ждала его дверь без ручки.

И что за той дверью — ни сказка, ни быль не сказывали. Пора нам туда следом.


 Теперь герой подходит к каменной двери. Что за ней? Может, его прошлое. Может, новое приключение. А может, просто тёмная пещера, где эти три предмета наконец пригодятся по-настоящему.

Продолжение Сказки о трёх подарках с острова Буян.

Шёл герой к западной скале. Солнце садилось, тени вытягивались, как волчьи хвосты. А ветер с моря нёс запах водорослей и чего-то давно забытого — может быть, детства, может быть, дома.

Скала стояла чёрная, в прожилках кварца. А в ней — дверь. Каменная, гладкая, без ручки, без замочной скважины. Только кружок на уровне груди — точь-в-точь как след от медальона. Герой достал золотой ключик (того самого пера, что согрелся на печи) и приложил к кружку.

Щёлкнуло. Дверь бесшумно отворилась, выпустив холодный, спертый воздух — будто пещера тысячу лет не дышала.

Внутри оказалось не темно. Светились стены — тусклым зеленоватым светом, как гнилушки в лесу. В полу мшистом торчал ржавый кованый сундук. А на сундуке сидел... он сам.

То есть второй герой. Точно такой же — в тех же сапогах, с теми же носками (серый на правой, полосатый на левой), с тем же растерянным лицом. Только глаза у двойника были злые, и в руке он держал длинный гвоздь — точь-в-точь такой, какой старуха дала герою, только прямой и новый.

— А, явился, — сказал двойник. — Я уж думал, ты там с печником навсегда застрял. Кашу, видите ли, ел.

— Кто ты? — спросил герой.

— Твоя память, — усмехнулся двойник. — Вернее, то, что от неё осталось, когда ты на берегу очнулся. Старуха меня сюда заперла. Сказала: «Пусть молодца встречает, когда три дара добудет». А ты всего один потратил — перо на ключ. Остались гвоздь и пуговица. Ну давай, посмотрим, что ты с ними сделаешь.

Герой пошарил в карманах. Пуговица — деревянная, с двумя дырками, нацарапанное: «помню» на одной стороне, «забудь» — на другой. Гвоздь — ржавый, кривой, никуда не годный.

Двойник вскочил, размахнулся — и метнул свой прямой гвоздь прямо в героя. Тот едва увернулся, гвоздь вонзился в стену и... стена загудела, начала трескаться. Свет погас, посыпалась каменная крошка.

— Ты что творишь?! — крикнул герой. — Пещеру обрушишь!

— А мне всё равно, — захохотал двойник. — Я — это ты, который всё помнит. А помнить — больно. Лучше уж похоронить всё под камнями.

И тут герой понял.

Он вытащил свой ржавый кривой гвоздь — и вместо того чтобы метнуть во врага, просто воткнул его в землю у порога. И сказал:

— Гвоздь на что? Дом строить. А дом без памяти — не дом. Так что не выйдет у тебя меня завалить.

И достал пуговицу. Посмотрел на неё — на дырочки, на царапины. И произнёс:

— Пуговица застёгивает. Что застёгнуто — то не потеряешь. А что расстёгнуто — то само отпадёт.

И пришил пуговицу мысленно — к своей рубахе, к самому сердцу. Как только сделал это — двойник взвыл, начал таять, рассыпаться на песок и сажу. А из сажи той вылетела золотая искра и в грудь герою вошла.

И память вернулась.

Не вся сразу — как обухом по голове, а потихоньку, как рассвет. Вспомнил он, что зовут его Иван. Что был он купеческим сыном, что уплыл на трёх кораблях за морями, что попал в бурю, что волны выбросили на Буян — одного, без имени. Что старуха та — сама Баба Яга в отставке, живёт тихо, носки вяжет. Что печник — её бывший зять, они развелись, но печь осталась. Что всё это — испытание, а не кара.

Сундук в пещере открылся сам. Внутри лежал... простой деревянный гребень. И записка: «Расчешешь волосы — и поплывёшь домой. Только носки не потеряй — в море холодно».

Иван сел на сундук, снял сапоги, снял носки — серый и полосатый. Погладил их. Потом надел обратно, потому что к чему добру пропадать. Расчесал волосы гребнем — и почувствовал, как под ногами вместо каменного пола закачалась палуба.

Он стоял на носу своего корабля. Целого, невредимого. Паруса надувались ветром, матросы спали внизу и видели сны. А на горизонте уже показались родные берега.

И только одна странность: в кулаке у Ивана зажата была пуговица. Он её так и не потратил.

— На память, — сказал он сам себе. — Чтобы не забыть, что случается с тем, кто советы слушает, не пережёвывая.

Вернулся Иван домой. Торговал честно, женился на доброй девушке, построил дом с большой печью — чтобы и духу-печнику место было, если тот в гости захочет. А старухе каждую зиму посылал шерсть — на носки. И жили они все долго и счастливо, пока крыши не прохудились, а потом и после того — ничего, латали.

---

А теперь, добрый молодец, слушай сюда.

В сказке ложь, да в ней намёк:

Перо с печи согрелось — значит, мудрость не спешит, даёт себя угостить кашей, прежде чем ключом обернуться.

Гвоздь ржавый, да в землю воткнутый — не оружие, а опора. Не всякая битва боем решается, иной раз тихий гвоздь крепче копья.

Пуговица мала, а сердце застёгивает. Память — она не в сундуках лежит, а на рубаху пришита. Забудешь — расстегнёшься. Вспомнишь — узел завяжешь.

А главное: три случая — это три выбора. Потратишь с умом — дальше сам пойдёшь. Потратишь впустую — так и будешь по Буяну бродить, пока носки не протрутся.

Вот и вся недолга.

КОНЕЦ.