Провидица

Провидица

Про себя я называл её Коза. Каюсь за возможно не самое поэтичное имя, но никакого отрицательного подтекста я в него не вкладывал. Коза и Коза. Чувства, которые я к ней испытывал, можно описать как искреннее уважение, слитое с изрядной долей изумления, которое, однако, я никогда ни словом, ни жестом не выказывал.

Она работала переводчицей в патентном отделе нашего НИИ полимеров. Сидела в самом дальнем углу комнаты, спрятавшись за горкой словарей. Она закончила французское отделение иняза. Да кому он нужен, французский? Поэтому она переводила с японского. Уже одно это поднимало её в моих глазах до высот космических.

Невысокого роста, с нескладной фигурой пингвина и такой же походкой. На голове криво посаженный парик, из которого торчат верёвки. Очки с толстыми линзами, из-за которых пристально глядят неумело накрашенные, сильно близорукие глаза. В очках только одна дужка.
- Что у тебя с очками? - спрашиваю я.
- Сломались, - отвечает она.
- Ну-ка дай.

Из шарнира дужки выпал маленький винтик, соединявший её с рамкой оправы. Я вставляю вместо него загнутый кусочек канцелярской скрепки.
- На, носи!

Она смотрит на меня с восхищением как на волшебника, свершившего для неё чудо.

Копошась с патентами, она ищет иероглифы с помощью круглого облупленного стекла, детали утилизированного фотоувеличителя. У меня в ящике письменного стола несколько покупных луп. Я принёс ей одну.
- Попробуй вот эту. С ней, наверное, половчей будет.

Она расплывается в улыбке бесконечной благодарности.

У неё очень русское имя и типично татарская фамилия, то есть кровей она была восточных.

Про отца, подарившего ей фамилию, она мало знает. Он рано умер. Она живёт с престарелой мамой в частном доме на границе Пролетарского и Зареченского районов.

В обеденный перерыв я захожу к ней. Сотрудники разошлись. Комната пустая. Значит, говорить можно свободно.

Говорим обо всём. Она удивляет своей эрудицией. Рассказывает мне о Дали (который мне очень симпатичен) и Матиссе (которого я считаю мазилкой из детского сада), о французских актёрах, из которых ей особенно нравятся Жан Габен и Жан-Поль Бельмондо (не красавчики, но мужчины с неотразимой харизмой), о русских писателях, бежавших от Советской власти в Париж, о Советских диссидентах не согласных с курсом КПСС и оказавшихся кто за границей, кто на тюремных нарах, о нашем НИИ, который можно сократить вполовину для выгоды государственного бюджета, о текущем политическом моменте.
- Дядя Миша с его перестройкой страну развалит, а дядя Боря её добьёт. Институт наш даст дуба. Народ разбежится. Костяк еврейский эмигрирует в Израиль, а русские доценты с кандидатами пойдут на рынок китайским барахлом торговать. (Не геополитик она, но её прогноз сбылся с замечательной точностью).

- Ты вроде японским решил заняться? – спрашивает она.
- Да, решил заняться.
- Правильно. Мозги освежишь. Но карьеру ты тут не сделаешь. Пока твой начальник шашни с Татьяной Николаевной водит, он тебе ходу не даст. Не нужен ей такой конкурент. Ты же её как ураган снесёшь. И денежкой он тебя не отметит.
- Меня не деньги как таковые интересуют. У меня другая мотивация.
- Какая, разрешите узнать?
- Мне сами языки интересны. Люблю языки учить.
- Что ж, учи на здоровье. Но учти, японский язык – это другое видение мира. Не в каждую русскую голову он войдёт.
- Я это уже почувствовал. Мозги порой наизнанку выворачиваю, чтобы понять, что там японец выражает.
- Будут какие непонятки – обращайся. Помогу чем смогу.

Она вполголоса напевает песенку по-японски.
- Где ты японский выучила? – спрашиваю я.
- Ездила когда-то на курсы в Москву. Но в основном сама по себе выучилась.

Я смотрю на неё с нескрываемым восхищением.
 
Как-то она пригласила меня к себе в гости.

Я пришёл с женой и сыном, которому ещё и года не исполнилось.

Она жила в низеньком старом домике, стоявшем столь близко к дороге, что в дождливую погоду проезжавшие автомашины забрызгивали его грязью из-под колёс.

По двору прогуливался огромный лохматый пёс с рыжими пятнами. Она отвела его в вольер, закрыла за ним калитку.

- Это Боб. Умён как профессор, - сказала она. – Порода московская сторожевая. Старый уже, еле лапы волочит. Когда-то подруга подарила. Был маленький пушистый комочек. И вот каким стал.

За сеткой вольера стоял, покачиваясь и опустив голову, громадный пегий кобель.

Прошли в дом. Тесные, тёмные комнатушки. Запах печи, используемой для обогрева.

Появилась и засуетилась её мама, Серафима Михайловна, сухонькая старушка в платочке.
По возбуждённой суете было видно, что она очень рада гостям.

Сели за немудрёный стол. И как только выпили по первой, сын сделал в штаны. Пришлось срочно ликвидировать последствия катастрофы. Со смехом Коза принесла таз с горячей водой, мама подала чистые полотенца…

…. Потом в институте она мне говорила.
- Какая у тебя жена хорошая. Уважительная. Люби её.
- Я люблю.
- Ты правильный выбор сделал.
- Что ты имеешь в виду?
- Мужчина в жизни только два выбора должен сделать. Выбрать себе правильную жену и подходящую работу.
- А сколько выборов у женщины?
- У женщины только один – это мужчина и через него семья и дети.

Я вглядываюсь в неё.
Умные карие глаза. Черты лица не без приятности. Душевная женщина. Я этой темы не касаюсь, но уверен, что она с готовностью приняла бы радость замужества и счастье материнства.

Но для этого должен быть мужчина. Не обязательно Ален Делон или Бельмондо, но такой, который интересуется не только французской живописью и японскими иероглифами, но и женщиной как таковой, как представительницей прекрасного пола. Верёвки в голове и очки на канцелярской скрепке не возбудят даже самого неприхотливого мужчину. А годы идут. Пожалуй, даже уже ушли…

Её старый домик снесли. Выдали на двоих с мамой небольшую двухкомнатную квартирку.
- Приходи на новоселье, - пригласила она.

Я пришёл с женой, единственные приглашённые гости. Комнатки почти пустые, кроме книжных полок и нескольких платяных шкафов ничего нет. На стенах висят вышивки в рамках. Она любит и умеет шить и вышивать. На ней нарядная вышитая кофточка.

- Я вышивку взяла из немецкого журнала, - говорит она, уловив мой взгляд.
- Здорово сделано, - откровенно и без лести выражаю я своё мнение. – Не удивился бы, увидев такое в музее народного творчества.

Она явно польщена таким комментарием.
К нам присоединяется Серафима Михайловна. Вчетвером сидим за столом, разговариваем. Мама предлагает котлетки.
- Вот, пожалуйста, отведайте. По собственному рецепту сготовила.

Котлетки во рту тают.

- Ты где сейчас работаешь? - спрашивает Коза.

Я рассказываю. После развала нашего НИИ, я ушёл работать в маленькую коммерческую фирмочку, присосавшуюся к большому металлургическому комбинату. Навариваем личный капитал, пока кто-то у мартеновской печи сталь варит.

- Этот либеральный бардак скоро кончится, - говорит она. – Власть сменится, и вся жизнь в стране станет другой.
- Это как понимать?
- Наш самый главный начальник уже совсем плохой. Сколько же можно пить? Оставит вместо себя преемника.
- Интересно, какого?
- Во-первых, с дефицитом волос на голове. А во-вторых, такого, который закрутит гайки.
- Почему ты так думаешь?
- Потому что у нас шаблон такой. Лысый Ленин, волосатый Сталин. Лысый Хрущёв, лохматый Брежнев. Лысый Горбачёв, патлатый Ельцин. И каждый действует в обратную сторону от предшественника. Так что свобода скоро кончится.
- Ничего! - вставила своё слово Серафима Михайловна. – Бог не выдаст, свинья не съест.

Потом я время от времени заезжал к ней по пути с работы домой. В магазине покупал что-нибудь к столу. Приходить в гости к одинокой женщине с пустыми руками как-то некрасиво.

Однажды, приехав к ней, я застал её в очень печальном состоянии.
- Мамы не стало, - сообщила она и, сняв очки, вытерла слёзы.

Что тут сказать? Как утешить человека?

- Н-да... – протянул я. – Понимаю. Давай помянем её?
- Давай. Я сейчас по-быстрому яичницу сделаю.

Выпили не чокаясь. И тут я допустил чудовищную бестактность.
- Как же ты теперь жить будешь? – спрашиваю. - У мамы была нормальная пенсия. Вам двоим на жизнь хватало. А что теперь будет? Нищета?

Она посмотрела на меня через толстые линзы очков.
- Ты понимаешь, что ты сказал? Ты хорошо свой вопрос обдумал?

Мне мгновенно стало ужасно стыдно. Я лишь только высказал пришедшую мне на ум мысль, что жизнь её теперь превращается в тяжкое существование.

- Не бойся, я выживу, - сказала она, словно читая мои мысли. – Вот только зрение начинает подводить. Ходить с палочкой совсем не хочется.

Посидели. Поговорили.

- Какая-то хреновина по жизни пошла, - говорю я. – Люди озлобились до предела. Вчера возвращался в автобусе домой. Кто-то кому-то что-то не так сказал. Завязалась потасовка. Водитель автобус остановил, бузилы выкатились, и мордобой на свежем воздухе продолжили. Кто кого и за что бьёт – неясно.

- Будет ещё веселей, когда эта либеральная вакханалия закончится. Людей по квартирам загонят, как кроликов в клетки, никто в подъезд зайти не сможет, на улицах камеры слежения установят. Зарплату будут на карточки перечислять, чтобы контролировать деньги граждан.

- Уж больно мрачную картину ты рисуешь, - возразил я.
- Поживём, увидим, - ответила она.

Прошло время. Постоянно гружённый проблемами и суетой жизни, я почти забыл о ней. Вспоминал лишь иногда, когда перед глазами вставали и уходили многие знакомые, друзья, родственники. В последний раз я видел её года два назад. Или пять? Сейчас уж не поймёшь – так быстро летит время. Я ехал в трамвае, смотрел в окно. И вдруг увидел её! Она шла по тротуару неуверенной, шаркающей походкой, пристально вглядываясь вперёд и, очевидно, плохо видя перед собой.

Надо бы посетить её – мелькнуло у меня в голове.

Посетить? Но как? Домашнего телефона у неё не было. Мобильные телефоны во время нашего знакомства были экзотической редкостью. Я заходил к ней запросто через подъезд. Но теперь все подъезды закрыты на железные двери с кодовым замком.

Что делать?

Наверное, поступлю так. Приеду к дому, встану возле входной двери подъезда и буду ждать, пока кто-нибудь войдёт в дом или выйдет из дома. Пройду на второй этаж. Расположение двери на лестничной площадке я помню хорошо. Позвоню в квартиру.

Надежд на встречу не лелею. Она была старше меня, давно пенсионера, да и здоровьем не отличалась. Но зайти надо непременно.


The Seeress
To myself, I called her Nanny Goat. I confess it’s perhaps not the most poetic of names, but I never invested it with any negative connotation. Nanny Goat, that's all. The feelings I harbored for her could best be described as sincere respect, alloyed with a hefty dose of astonishment—though I never betrayed it by word or gesture.

She worked as a translator in the patent department of our Polymer Research Institute. She sat in the farthest corner of the room, hidden behind a pile of dictionaries. She'd graduated from the French department of the Foreign Languages Institute. But who the hell needs French? So she translated from Japanese. That fact alone elevated her to cosmic heights in my eyes.
She was short, with the awkward figure of a penguin and a gait to match. On her head sat a crooked wig with bits of string poking out. Glasses with lenses thick as soda bottles, behind which peered clumsily made-up, severely nearsighted eyes. The glasses had only one temple arm.
"What's with your glasses?" I asked.
"They broke," she replied.
"Let me see."
A tiny screw had fallen out of the hinge connecting the arm to the frame. I stuck a bent piece of a paperclip in its place.
"Here. Wear 'em!"
She looked at me with the awe of someone beholding a wizard who'd just performed a miracle for her.

While rummaging through patents, she'd search for kanji with the help of a round, peeling lens—a salvaged part from a dismantled photo enlarger. I had several store-bought magnifying glasses in my desk drawer. I brought her one.
"Try this one. Might be a bit handier."
She melted into a smile of infinite gratitude.
She had a very Russian first name and a typically Tatar surname, meaning her bloodlines were Eastern.
She knew little about the father who'd given her that surname. He'd died young. She lived with her elderly mother in a private house on the border between the Proletarsky and Zarechensky districts.
During the lunch break, I'd drop by her office. The staff had scattered. The room was empty. That meant we could speak freely.
We talked about everything. She astonished me with her erudition. She told me about Dal; (whom I quite like) and Matisse (whom I consider a finger-painter from nursery school), about French actors—she was especially fond of Jean Gabin and Jean-Paul Belmondo (not pretty boys, but men of irresistible charisma)—about the Russian writers who fled Soviet power for Paris, about Soviet dissidents who disagreed with the CPSU line and ended up either abroad or in a prison bunk, about our Research Institute, which could be cut in half for the benefit of the state budget, and about the current political moment.

"Uncle Misha with his Perestroika will wreck the country, and Uncle Borya will finish it off. Our institute will kick the bucket. People will scatter. The Jewish backbone will emigrate to Israel, and the Russian associate professors with their PhDs will end up hawking Chinese junk at the market."
(She was no geopolitical analyst, but her forecast came true with remarkable precision.)
"You've decided to take up Japanese, it seems?" she asked.

"Yes, I've decided to."
"Good. You'll freshen up your brain. But you won't make a career here. As long as your boss is fooling around with Tatyana Nikolaevna, he won't let you advance. She doesn't need competition like you. You'd blow her away like a hurricane. And he won't reward you financially."
"Money, per se, doesn't interest me. I have a different motivation."
"What might that be, if I may ask?"
"It's the languages themselves that fascinate me. I love learning languages."
"Well then, learn in good health. But keep in mind, the Japanese language is a different way of seeing the world. It doesn't fit easily into every Russian head."
"I've already sensed that. Sometimes I have to turn my brain inside out just to grasp what a Japanese person is expressing."
"If you run into any snags, just ask. I'll help however I can."
She hummed a little song in Japanese under her breath.
"Where did you learn Japanese?" I asked.
"I went to some courses in Moscow once, a long time ago. But mostly I learned on my own."
I looked at her with undisguised admiration.

One day she invited me over to her place.
I went with my wife and son, who wasn't even a year old yet.
She lived in a squat, old little house that stood so close to the road that in rainy weather, passing cars splattered it with mud from their wheels.
A huge, shaggy dog with ginger patches roamed the yard. She led him to his kennel run and closed the gate behind him.
"That's Bob. Smart as a professor," she said. "A Moscow Watchdog. He's old now, can barely drag his paws around. A girlfriend gave him to me once. He was just a little fluffy ball back then. And look what he's become."
Behind the wire mesh of the run stood a massive, piebald male dog, swaying slightly with his head hung low.

We went inside. Cramped, dark little rooms. The smell of a stove used for heating.
Her mother, Serafima Mikhailovna, appeared and began bustling about—a wizened little old lady in a headscarf. From her excited flurry, it was clear she was overjoyed to have guests.
We sat down at a modest table. And just as we'd downed the first shot, my son soiled his pants. We had to urgently deal with the aftermath of the catastrophe. Laughing, Nanny Goat brought a basin of hot water; her mother handed over clean towels…
…Later, at the institute, she said to me:
"You've got a good wife. Respectful. Love her."
"I do."
"You made the right choice."
"What do you mean?"
"A man only has to make two choices in life. Choose the right wife and the right job."
"And how many choices does a woman have?"
"A woman has only one—the man. And through him, her family and children."
I studied her closely. Intelligent brown eyes. Her features were not without a certain pleasantness. A woman with soul. I never touched on this subject, but I am certain she would have gladly embraced the joy of marriage and the happiness of motherhood.
But for that, you need a man. Not necessarily Alain Delon or Belmondo, but one who is interested not only in French painting and Japanese kanji, but also in a woman as a representative of the fairer sex. Strings poking out of her hair and glasses held together with a paperclip won't arouse even the most undemanding of men. And the years go by. Or rather, perhaps they've already gone…

Her old little house was demolished. She and her mother were issued a small two-room apartment.
"Come to the housewarming," she invited me.
I went with my wife—we were the only guests invited. The rooms were almost empty; aside from bookshelves and a few wardrobes, there was nothing. Framed embroideries hung on the walls. She loved and knew how to sew and embroider. She was wearing a nice embroidered blouse.
"I took this pattern from a German magazine," she said, catching my gaze.
"It's wonderfully done," I expressed my opinion frankly and without flattery. "I wouldn't be surprised to see something like this in a folk art museum."
She was clearly flattered by the comment.
Serafima Mikhailovna joined us. The four of us sat at the table, talking. Her mother offered us some cutlets.
"Here, please, try some. I made them from my own special recipe."
The cutlets melted in our mouths.
"Where are you working now?" - Nanny Goat asked.
I told her. After the collapse of our institute, I'd left to work for a small commercial firm that had latched onto a large metallurgical plant. We're building personal capital while someone else sweats it out smelting steel by an open-hearth furnace.
"This liberal bedlam will be over soon," she said. "The government will change, and all life in the country will become different."
"How do you mean?"
"Our top guy is already in a bad way. How long can a man drink? He'll leave a successor in his place."
"I wonder what kind?"
"First of all, one with a deficit of hair on his head. And secondly, one who will tighten the screws."
"Why do you think that?"
"Because we have a pattern. Bald Lenin, hairy Stalin. Bald Khrushchev, shaggy Brezhnev. Bald Gorbachev, mop-headed Yeltsin. And each one acts in the opposite direction of his predecessor. So freedom will end soon."
"No matter!" Serafima Mikhailovna put in her word. "God won't give us up, the pig won't eat us."

After that, I'd stop by her place from time to time on my way home from work. I'd pick up something for the table at the store. Showing up at a single woman's house empty-handed just wasn't right.
Once, when I visited her, I found her in a very sorrowful state.
"Mother is gone," she told me, and taking off her glasses, she wiped away tears.
What can you say at a time like that? How do you comfort a person?
"Well…" I drawled. "I understand. Shall we drink to her memory?"
"Let's. I'll just quickly whip up some fried eggs."
We drank without clinking glasses. And that's when I committed a monstrous act of tactlessness.
"How are you going to live now?" I asked. "Your mother had a decent pension. The two of you got by. But what now? Destitution?"
She looked at me through the thick lenses of her glasses.
"Do you understand what you just said? Did you think that question through?"
I was instantly overcome with terrible shame. I had only voiced the thought that came to mind—that her life was now turning into a harsh struggle for existence.
"Don't worry, I'll survive," she said, as if reading my thoughts. "It's just my eyesight that's starting to fail. I really don't want to have to walk with a cane."

We sat for a while. We talked.
"Things have gotten all messed up in life," I said. "People have become bitter beyond belief. I was coming home on the bus yesterday. Someone said something wrong to someone else. A scuffle broke out. The driver stopped the bus, the rowdy ones rolled out onto the pavement, and they continued the brawl in the fresh air. Who was hitting whom, and why—God only knows."
"It'll get even more fun once this liberal bacchanal is over. People will be herded into their apartments like rabbits in cages. No one will be able to get into an entryway without a key. They'll install surveillance cameras on the streets. Salaries will be deposited onto cards so they can control citizens' money."
"You're painting a pretty grim picture," I objected.
"Time will tell," she answered.
Time passed. Constantly burdened by life's problems and hustle, I almost forgot about her. I only remembered occasionally, when the faces of many acquaintances, friends, and relatives rose before my eyes and then faded away. The last time I saw her was two years ago. Or was it five? It's hard to tell now—time flies so fast. I was riding the tram, looking out the window. And suddenly, I saw her! She was walking along the sidewalk with an uncertain, shuffling gait, peering intently ahead, clearly unable to see much in front of her.
I really ought to go see her—the thought flashed through my mind.
Go see her? But how? She didn't have a home phone. Mobile phones had been an exotic rarity back when we knew each other. I used to just walk right into her building. But now all the entryways are secured with iron doors and coded locks.
What should I do?

I suppose I'll do this. I'll go to the building, stand by the front door of her entrance, and wait until someone goes in or comes out. I'll go up to the second floor. I remember the layout of the door on the landing well. I'll ring the apartment bell.
I'm not nurturing any real hope for a meeting. She was older than me, long past retirement age, and her health was never robust. But I absolutely must stop by.

Translated by AI DeepSeek