1618. Первые знаки недовольства

            Шел 16 день Зу-ль-када 1027 (3 ноября 1618) - «месяц оседлости» - священный месяц, в течение которого прекращаются кочевания и военные действия. На зимний отдых встал и шах Аббас со своей свитой. Привал (маукиф) это всегда "промежуточная “стоянка”, но она предвещает славу грядущую и "окончательную стоянку”, то есть победу.
        В посольское подворье вошли двое - мунши аль-мамалик (государственный секретарь) и Кай Салтан – старший шахский посол, только-только из Москвы вернувшийся. Ясавулы, с мечами на плечах, остались за пологом шатра. Эти беспощадные к беспорядкам в столице воины, следили за дисциплиной не только в шахском дворце и в присутствии шаха. Они сопровождали приближённых к шаху столпов «могучего государства», что с древнейших времен входят в Совет при государе.
            Посольский дьяк Михайла Тюхин отметил, что возглавлял делегацию не Искандер-бек Туркеман - выдающийся придворный мунши Аббаса I, а секретарь Абд уль-Хусейн аль-Насири аль-Туси. Он тоже «мунши аль-мамалик» («главный мунши страны») и не последний человек в окружении шаха человек. Но не первый!
            Его цветистые приветствия были отмечены приветливостью и добродушием. И это для русской посольской миссии свидетельствовало о добром начале, то есть внушало надежду на ожидаемый Москвой исход. Но помнили, что персы щедры на обещания, только редко их исполняют, если им нет от этого дела выгоды.
            О деле же не сразу начнут говорить, это неприлично. Разговор будет вертеться на комплементах и любезностях. Сначала о здоровье присутствующих, и традиционно, и о здоровье родных и близких завуалировано-приторно-вежливо:
             «Как ваш дом?» — «Хане-шума-читере?»
Но ответа не ждут, это ритуал вежливости, прямо интересоваться здоровьем семьи, жен, детей не принято.

            Абд уль-Хусейн аль-Насири аль-Туси торжественно сообщил, что назавтра послов приглашают в шатер шаха. Из его обращения следовало, что шах будет там, и им следует одеться прилично восточного церемониала.
            - Его Величество (так звучало от посольского толмача Сафона Огаркова, а на персидском «кибла-йи алам» то есть Средоточие вселенной) в лице нас ничтожных и недостойных целовать пыль его следов, восходящего по лестнице величия и славы, всех нас ведущего по пути распростирания справедливости в море нравственности и щедрости (Да продлит Аллах царствование его и благодеяния до дня Воскресения!) приветствует вас. И да будет тысяча поклонов и приветствий всем удостоившимся посетить его!
            У толмача явно не хватало слов, чтобы полностью донести до слушателей хвалу и славу, которые сопровождали каждое упоминание в устах мунши аль-мамалика имени «Покорителя Мира, Солнцеподобного Ока, Благотворного Взора и владыки царства, от всемогущества которого зависит устройство важных дел в царствах бытия всего мира», а также прочность и могущество «четырех крепостей и четырех первоэлементов человеческой натуры».
            Кай Салтан был попроще. Он сообщил, что шах Аббас «велел  вам быти завтра у него и …посольство правити». Так записал в приказный список (посольский дневник) второй посол Иван Чичерин.
            На естественные возражения, что, де, они не отдохнули с дороги, что им следует подготовиться, одеться приличествующе и прочее, Кай Салтан, отвёдя их попытку отсрочить приёмную аудиенцию, известил послов, что замечания и претензии по обустройству великого московского посольства гостям шаха следует отправлять к михмандарбаши Али Юсуфу, одному из приближенных «славного Его Величества».
             В обязанности михмандарбаши совместно с визирем и калантаром входят, де, все вопросы по устройству быта и жилища прибывших, обеспечения и содержания посольской свиты, средства для удовольствий послов и их ближайших помощников. Последних, и он остановил свой взгляд на дьяке Тюхине, переводчиках и толмачах, следовало разместить, возможно, ближе к ставке шаха так, чтобы они были всегда под рукой и доступны для шахских слуг и исполнителей его воли.
            Тут же возник Али Юсуф. Он блеснул хитрыми глазками, укрыл улыбку в сочно-рыжей, крашеной хной бороде, и всем стало ясно, что именно с ним следует решать все бытовые проблемы. Он же дал понять послам, что «приближенный славного Его Величества» обязан будет удержать из выделенных средств, расходуемые на гостей, заметную долю, будь то деньги, товары или готовая пища. Его годовой доход, о чём без утайки сообщил михмандарбаши, включая жалование из казны и полугодовой тиюл составляли всего 28 туманов 4890 динаров!
            Иван Чечерин, второй посол быстро вычислил, что это превышает 270 серебряных русских рублей! Годовой оклад главы миссии Михайлы Барятинского  - 165 рублей, у Ивана Чечерина был всего 70 рублей, а у Тюхина – 100! Последнее особенно возмущало второго посла – он природный дворянин, его предки служили прежним царям! А Тюхин – выскочка из эстляндских крестьян уездного городка Юрьева (Тарту)!
            К выходу Али Юсуф приставил даругу, который вскоре вместо себя оставил простого миршаба с группой подчиненных ему людей.
            На следующий день (4-го ноября) на площади Казвина было устроено большое празднество. Церемония началась с вручения подарков от императора Индии и посла России, представленных «яснейшему взору повелителя и владыки запада и востока» – шаху Аббасу Великому. Подарки и подношения были разложены перед Благотворным Взором по двум сторонам площади.
            На лошадях, двигавшихся бок о бок, прибыли шах с индийским послом Хан-и‘Аламом в сопровождении большой свиты придворных, одетых в шелковые и парчовые одежды с драгоценными украшениями в тюрбанах . Свита спешилась.  с невыразимым счастьем на лице целовал ногу шаха. Тогда «послы пошли к шаху в полату», где их встретил Алигулу Хан Шамлы – хранитель и церемониймейстер дворца.
            В палате слева от шаха разместились важные персоны, то, по словам Алигулу Хана, были сеиды, ханы и шаховы ближние люди. Справа от Надежды Державы на ковре устроились его жёны (одна из них «баба стара, блиско ж шаха»), в центре на коврах сидел шах.
            Рядом, чтобы быть всегда на виду сидел эшика-гасы-баши Абд-уль-Касим бек Эвоглу. Его ясный и безмятежный взор был направлен на танцовщиц. Туда же смотрели многочисленные присутствующие. Сам же Аббас ласково оглядывал гостей, приглашая их насладиться зрелищем. Лица визирей были исполнены блаженства и счастья. Многие в забытьи прикрыли глаза, но сторожко следили за звуками сладкой зурны.
            Тучный князь Барятинский уже к исходу первого часа взмок от неподвижности и только мечтал о возможности расправить затекшие от непривычного сидения члены. И завидовал дьяку, который на правах слуги мог стоять в почтительной позе, в полупоклоне, поодаль.
А красавицы были неутомимы в танце.
            Шах в левой руке держал пиалу, в которую изредка подливали горячий чай. Правая его рука властно опиралась на эфес сабли. Белый шар эфеса означал мирное спокойствие грядущего зимнего месяца отдохновения. Война с турками завершилась разгромом противника. Своим местом зимой Аббас определил не древнюю столицу Сефидского царства государства Казбин, а Фарахабад -
город город в провинции Мазендеран, построенный шахом Аббасом. Там на вершине холма, с видом на море и горы Эльбурс, находился его зимний дворец.
            А то, что русских послов он принимал в Казбине, а не в своей зимней столице было знаком его недовольства с одной стороны, а с другой сигналом для непокорных кахетинцев, кабардинцев и жителей Осетии. В Фарахабаде в то время уже проживали около 40 000 армянских семей, 12 000 грузинских, 7 000 еврейских и только 25 000 мусульман с Кавказа. Чуть ли не каждое селение акушинцев и даргинцев приходилось брать штурмом!
            Присоединить кумыков мешала русская крепость Терки, что «… за рекою против города [Тюмени] построили новой город, Терки нареченной». Русские воеводы с Терека сообщали в Москву, что на кумыцких князей и мурз нашёл «великий страх» и они просят помощи у Русского царства.
            В Москве узнав о планах шаха, отправили к нему грамоту, в которой потребовали, чтобы шах дружбу с Россией не рушил, «на кабардинскую и на кумыкскую землю не вступал», т. к. эти территории принадлежали русскому царю.
            И это особо возмутило владыку востока. Он был уверен, что после победы над османами все западное каспийское побережье Кавказа должно принадлежать ему, Аббасу Великому - Гордости рода человеческого и Покорителю Мира!
            А тут ещё посланники царя отвергли его одежды, присланные шахом в подарок. Явились на встречу в своих русских кафтанах! Им, царским слугам и православным богомольцам, видите ли, не пристало надевать басурманские одежды!
            Зато первая встреча в Казвине послам, враз показала их место. И подарки-то царские были невзрачны, и на встрече уперлись, требуя европейского обхождения и церемониала (это в центре-то Азии!). А ведь это была эпоха, когда сладостный персидский язык во всём арабском Востоке, и в Османской империи, и Индии был языком политики и благовоспитанности. И шахскую ногу московиты не целовали!
            А ещё шах помнил, что царь не принял его «поминки» (кроме ахалтекинских скакунов, тут уж устоять не мог никто!) от его послов Кая-салтана и Булат-бега, посчитав их недостойно бедными, а серебряные слитки (на семь тысяч рублей!) не займом, но «малой казной» (то есть подарком, не требующего возврата).

            Поздним вечером, когда на небе появился первый и осторожный серпик растущей луны, глава посольской миссии князь Барятинский и второй посол Чичерин улеглись друг напротив друга, развалясь по кушеткам и обсуждая прошедший прием у шаха. Кроме них в шатре присутствовал и посольский дьяк Михайла Тюхин.
            На него и обратили свои взоры товарищи по посольской миссии. И он чувствовал, что новый, полноценный, прием состоится не скоро. Уж больно неловкое и тяжёлое впечатление оставил их первый официальный визит к владыке востока.
            «Возможно, - думал он, - еще не одна луна успеет исчезнуть с небосвода прежде, чем шах пригласит послов на приём и даст ответ на главный вопрос русской миссии – получить для царя Михаила Фёдоровича «денежную казну», столь необходимую для продолжения войны с Польшей».
            Сам приём вспоминать не хотелось – очень тяжёлое впечатление было у всех членов «великого посольства». И въехали в Казвин без должной торжественности. Встречавшие на въезде в городские жители («тысячи с три и больши» - так записал старший посол в приказный список для отчёта) были разочарованы убогим видом измученных нелёгкой дорогой людей на обычных подводах.
            В русской столице для въезда иностранным послам всегда предоставлялись богато убранные лошади из царской конюшни. На Руси лошади оставались у послов в виде подарка от государя. Иранская же сторона заверяла, что у них такого обычая «не бывало и нынеча нет». Князь Барятинский сослался было на предоставление в 1616 году лошадей послу Леонтьеву. Но то, было сказано, дело другое. Понимать надо! Тогда Персия очень нуждалась в русской поддержке против Турции.
 
            Несколько дней спустя (в субботу 17 ноября) шах выехал в Гилян, оттуда в Фарахабад, забрав с собой близких друзей вместе с индийским послом Хан-и‘Аламом.
А в Казвине все дни из тучи нудно лил дождь.