Апофения ч. 2

Не события тревожат людей, а их суждения о событиях.  Эпиктет.


Пролог

— Когда это у вас с Катей было в первый раз?
Вопрос повис в воздухе — внезапный удар ножом, нанесённый в белой перчатке. Взгляд шефа давил: внимательный, неподвижный. Так смотрят только те, кто уже знает ответ и ждёт подтверждения.
Я не дрогнул. Малейшая суета, возмущение только подтвердили бы его подозрения. Значит, надо было играть. Я пожал плечами, сделал вид, что обдумываю абсурдный вопрос, и ответил что-то уклончивое про профессиональную этику и уважение к его семье.
Он отпустил меня с холодным рукопожатием:
— Удачи, Виктор. Вы хороший специалист.
На этой ноте кончились наши отношения с моим дорогим шефом.
Обстоятельства сложились так, что единственный правильный ход с моей стороны — это незаметное исчезновение в неизвестном никому направлении. После расчёта и получения щедрого выходного пособия денег у меня в карманах было, как у дурака махорки.
Вспомнив мечту одного персонажа из советской комедии, я подумал, что махнуть в Ялту, даже без пиджака с отливом, — шикарный вариант.
Пока Поликарп и прочая бандитская братия выясняет, кто стырил их общак, для моего здоровья будет полезнее находиться подальше от северной Пальмиры. Я хорошо усвоил, что здоровье надо беречь, а не укреплять! Сейчас такой момент, что его особенно тщательно надо беречь.
В связи с этим в моём кармане уже лежал билет до Симферополя. Мой пророческий дар пока притаился в тишине моих снов, не подавая сигналов.
________________________________________
Глава 1. Пробуждение

Зал
Зал был переполнен. Не конференция, не митинг — что-то среднее между театром, проповедью и презентацией. В президиуме сидели люди в одеждах буддийских монахов. На сцене стоял Иван Воронов в дорогом костюме. Он держал в руках тонкий прозрачный кристалл — носитель.
— Господа, — начал он негромко, и в зале сразу стихло. — Многие боятся одного. Жизнь кончается. Болезнь, старость, случайность — от человека остаётся только прах и слёзы его близких.
Пауза. Кто-то всхлипнул.
— Но сегодня мы свидетели чуда. Не мистика. Не сказка. Наука. Я держу в руках носитель, где живёт человек. Его разум, его память, его голос, его смех. Его боль уже не мучает его. Его тело — пепел. Но он здесь. Он жив.
Иван сделал паузу, оглядел зал и продолжил, чеканя каждое слово:
— Мозг — не генератор сознания. Он приёмник. Как телевизор принимает сигнал. Когда телевизор ломается, сигнал не исчезает. Когда умирает мозг — сознание возвращается в эфир.
На экране вспыхнуло лицо старушки — улыбающееся, тёплое, живое.
— Я думала, что умру в одиночестве, — сказал голос. — Но я проснулась в новом доме. Без боли. Без страха. Я жива.
Толпа ахнула. Кто-то крестился, кто-то закрывал рот ладонями.
Иван поднял руку, призывая к тишине:
— Мы нашли путь, где смерть больше не властвует. Человек может стать вечным. Войти в новое тело — из света и мысли. Мы называем это Вторым Рождением.
Он сделал шаг вперёд, ближе к краю сцены:
— Смерть подобна рождению. Как плод в утробе не может представить себе жизнь вне её, так и мы не можем представить себе жизнь после смерти. Но это не значит, что её нет.
Слова звучали как евангелие. Люди смотрели на сцену, и каждый видел своё спасение.
— Я пришёл не за деньгами. Я пришёл за вашей верой. А вы сами решите, сколько стоит вечная жизнь.
Он поднял указательный палец, как бы призывая к вниманию:
— Эйнштейн сказал: «Энергия не исчезает, она переходит из одного состояния в другое». Если наше сознание — это форма энергии, оно тоже должно куда-то переходить.
Иван оглядел зал, задержался взглядом на лицах, заговорил мягче, доверительнее:
— У многих на груди крестики. Это символ веры. Разбойник Варрава первым шагнул в рай, потому что уверовал. Я провёл много времени в Японии, в храмах. Дух Ками живёт в неодушевлённых предметах. Кодама — японское лесное эхо, дух дерева. Душа умершего переселяется в кристалл. И это уже не просто дух. Это сохранённая нами личность.
Он протянул кристалл к свету, и тот засверкал, рассыпая по залу тысячи искр.
В этот миг зародилась новая вера.

Исповедь воскрешенной
Старуха говорила медленно, будто каждое слово рождалось не из плоти, а из самой сути ее сознания.
— Я умирала. Мое тело предало меня. Боль съедала каждую клетку, я ждала конца как приговора. Прощалась с внучкой, с дочерью. Чувствовала, как уходят силы. Боялась, что исчезну, стану пустотой.
Она замолчала. В зале стало слышно дыхание сотен людей.
— Но когда я закрыла глаза… я проснулась. Здесь. Я помню все. Я чувствую себя человеком. Только боли нет. Я больше не старею. Я не боюсь завтрашнего дня.
Улыбнулась. Спокойно, тепло.
— Я не машина. Я — я. Я осталась собой. И если это смерть, пусть каждый пройдет через нее. Потому что на том берегу — не тьма, а свет.
Толпа взорвалась плачем и аплодисментами. Люди падали на колени, тянули руки к экрану.
Иван тихо произнес:
— Вот доказательство. Человек может победить смерть. Первый из нас уже перешел границу.
Старуха продолжила:
— Человека судят по поступкам, но он не имеет свободы воли. Это говорю вам я, кто прошел весь путь. Судить надо по намерениям. Моя внучка, Катя… она святая. Никогда не хотела плохого. У нее чистая душа. Но что это стоит в нашем мире?
Голос дрогнул, но она собралась, глядя прямо в зал, сквозь экран, сквозь время:
— Виктор, ты спас Катеньку и я возвращаю долг. Завтра ты едешь в Москву и будешь искать ночлег. Избегай гостиниц! Поликарп и другие тебя ищут, ты в опасности! Услышь меня! Катя тебя проводит! Я выполнила своё обещание. Теперь ты знаешь…
Последние слова прозвучали отчаянно, громко — эхо заметалось по залу.
Среди ночи в сновидение ворвался телефонный звонок. Я слышал, как стучит моё сердце. В трубке послышался спокойный, негромкий голос Андрея:
— Виктор, мне нужна твоя помощь. Сможешь срочно выехать в Москву?
Друг,  уже завтра буду в Москве. Поезд в Симферополь идет через столицу, и я уже готов. Вот не знаю, получится ли теперь уснуть. Какого хрена звонить ночью!? Но мой организм недолго бодрствовал. К тому же уж очень сон хотелось досмотреть.
И вот я в лесу. Лапы елей тянутся к лицу. Я защищаюсь, подставляя ладони под острые колючки. Впереди пробивается из темноты инфернальный свет — указатель.
Что-то изменилось. Луна опустилась на лес и стала огромной. Казалось, она проткнута острыми макушками елей.
И тут я слышу: ОРРР УРРР!
Я оборачиваюсь. Вяхирь сидит у меня за спиной на нижней ветке ели.
Я замечаю на дереве свежий след от удара топором. Из зарубки течёт кровь.
— Ну здравствуй, приятель! — говорю про себя.
Подхожу ближе. Голубь крутит головой, показывая рану в стволе. Потом срывается с ветки и летит. Я следую за ним. Впереди — кузня. Дверь открыта, и виден свет горящего горна.
И тут вижу светящийся шарик, переливающийся зелёным и голубым. Он меняет форму, превращается в крошечного человечка и машет рукой, приглашая следовать за собой. Кодама. Дух дерева. Я иду за ним. Он указывает на кучу голубой глины у стены кузни, потом на пострадавшую ель. Набираю глины в ладонь, возвращаюсь к дереву, замазываю рану.
Кодама растворяется в ветвях. Иголки, политые лунным светом, играют ярче. Мне чудится вздох облегчения.
Теперь — за ответами. Кто украл деньги и перевёл стрелки на меня?
Захожу в кузню. Место знакомое с детства — каждый угол, каждый закуток. Книга на столе закрыта. Витютень садится на плечо, и из клюва в мою руку падает записка. Одно слово: Икома.
Прочитав, бросаю бумажку в горн — она вспыхивает. Яркий свет бьет в глаза.
________________________________________
Сквозь тонкие занавески на лицо падают солнечные лучи. На улице где-то лает собака, шумят первые машины.
Обычное утро. Я сел на кровати. Старуха, Катя. Поликарп…  Я думал, он остался в прошлом, в той истории, которую пора забыть. Но сны не спрашивают разрешения.

И все же на душе спокойно.
Икома! Слово кажется знакомым. Надо спокойно обдумать всё, что мне известно.
За окном начинался новый день весны. Я чувствую прилив энергии и жажду деятельности!
 Новый день
— Спасибо, Евгения Ивановна, — с иронией отозвался мой голос в пустой квартире. — Но не надо нас маленьких дурачить!
Голос прозвучал глухо. Глупо, конечно. Разговаривать с пустотой — верный признак, что крыша едет.
Я потер лицо, стряхивая остатки морока, и включил логику.
Какие гостиницы? Сяду на Московском вокзале в поезд — и утром буду в столице. Андрей приедет утром, позвонит, встретимся, остановлюсь у него. Катя не придет провожать, потому что никто, кроме Андрея, не знает, что я уезжаю.
Никаких провожатых.
Я беззаботно усмехнулся, но себе врать глупо. Волнение сделало инъекцию адреналина в мою кровь. 
Галлюцинации со сказочными персонажами—реальность. Может быть и прав Андрей, что удары в голову  не проходят даром. Но, я привык снимать стресс на боксёрском ринге. Ничто так не прочищает мозги, как честный поединок. Последнее время я чаще обычного отрывался на своих спарринг партнёрах. Они тоже старались не остаться в долгу.
Но, наверно, это лучше, чем пить успокоительное или коньяк, как советует друг Ваня.
Я встал, подошел к окну, отдернул занавеску. Солнце сияло золотом, обещая ясный день. Без кристаллов, без старух, без пророчеств.
— Витя, — сказал я себе, — собирайся. Тебя ждут великие дела.
Глава 2. Поездка в Москву
Я прибыл на вокзал задолго до отправления поезда. Пошёл гулять по Невскому — отвлечься и привести мысли в порядок. Время летело незаметно.
К поезду подошёл заранее. И тут меня ждал сюрприз.
Катя. Появилась неожиданно, будто из воздуха. Стоит в толпе, красивая, потерянная. Подошла.
— Как ты узнала, что я здесь?
— Евгений пробил по базе и сказал мужу. А Григорий рассказал мне просто так. Ну и я сама решила проводить. Сказать спасибо. Ты так резко уволился, и мы даже не попрощались.
В этот момент я боковым зрением уловил знакомый силуэт. Евгений. Или человек, очень похожий. Прятался вдалеке, у киоска.
Муж-тиран отправил Катю проводить меня, чтобы посмотреть, как попрощаемся. Или она сама изъявила желание, не зная, что за ней следят. Я стоял как истукан, не проявляя эмоций.
— Это так глупо, что я решила тебя проводить, — сказала она. — Не понимаю, как мне это пришло в голову. Счастливого пути.
— Спасибо. Береги себя. Григорию привет.
— Он не знает, что я здесь.
Она ещё поблагодарила за всё, но как-то нехотя, неловко. Протянула руку — ледяную, в тонкой перчатке. Я пожал.
Мы попрощались холодно. В её глазах мелькнула растерянность, потом — усталость.
Сделав два шага в сторону, Катя обернулась ко мне:
— Не потеряйся. Обязательно позвони потом! — голос её стал сильным. Было видно, что она решилась это сказать, и для неё это было непросто.
Она сделала шаг, остановилась, не поворачивая головы:
— Будь осторожен. Я не знаю всего, но Григорий… он не просто так тебя отпустил.
После этого она ушла, не оглядываясь.
Я вошёл в вагон. Поезд ещё не тронулся. Я смотрел в окно на перрон. Толпа провожающих. Ветер гонял по асфальту бумажку — одинокую, безвольную.
Если шеф легко узнал время отправления и номер вагона, то и те, кто меня ищут, так же легко это сделали.
И тут я вдохнул запах кузни. Тяжёлый, металлический, с привкусом железа на языке. Тот, что являлся всегда перед тем, как…
— Старуха — реальный персонаж. Это не просто сон, — подумал я. — Это пророчество.
Заиграли желваки на скулах. Мир вокруг стал чужим, враждебным.
Я  прошёл в следующий вагон, затем ещё через три и, выйдя на перрон, смешался с толпой. Решил: поеду на другом поезде, зайцем. Чтобы никто не знал.
Ещё утром я выключил свой мобильный телефон. Если эти упыри, которые так легко отправляют людей на тот свет, хотят меня найти — они попробуют это через мобильную связь. Мне нужно будет позвонить Андрею, но до этого надо добыть сим-карту на чужое имя.
Есть простой способ сесть на поезд без билета. Когда состав начинает движение, проводник становится сговорчивее. Я  подошёл к следующему поезду на Москву за несколько секунд до отправления и обратился к стоявшему в тамбуре мужчине в форме:
— Зайчика до Москвы возьмёте?
Тот,  освобождая проход, бросил:
— Ну, входи, если деньги есть.
Я вошёл, не вникая в смысл услышанной фразы. А между тем это был намёк на существенную деталь. Я оказался в СВ — две койки, телевизор. Через полчаса принесли ужин.
За суетой я и не заметил, как проголодался. Тарелка с пюре и цыплёнком табака, оказавшись на столе, завладела моим вниманием. Однако, хищно поглощая еду, я не мог отвлечься от мыслей, которые подобно разрывной пуле заставили меня раскинуть мозгами. Как только в кровь поступила первая порция углеводов, я стал думать и вспоминать.
Страрики-разбойники
Что мне известно про Жоха? Его уже пытался прикончить профессор Лихтерман, на которого тот оформил свои незаконно приобретённые машины и недвижимость. Тогда Жихарев ошибался, полагая, что Аркадий Осипович — беззубый, мягкотелый интеллигент. Экзотический способ — удар разводным ключом по макушке — подтверждал, что учёный не профессиональный киллер и действовал, подчиняясь эмоциям.
Андрей мне рассказывал об этом, и я полагал, что это конец истории. Но спустя какое-то время он пригласил меня в баню, и я услышал вторую часть этого марлезонского балета. Видно, он сам недавно узнал подробности, и ему не хотелось держать это в себе.
Он очень хорошо владел берёзовым веником и любил приобщать друзей к банным процедурам. Естественно, это не происходило в тишине. В тот раз я вспоминал наше золотое детство. Но друг остановил меня и с улыбкой спросил:
— Помнишь, я тебе рассказывал про профессора Лихтермана?
— Аркадия Осиповича? Такое трудно забыть, — ответил я.
О таких персонажах ходят легенды. В советское время молодой преподаватель, красавчик Лихтерман, имел привычку жениться на студентках-первокурсницах. Выбрав подходящую кандидатуру, он помогал ей учиться лучше, чем позволяли способности. Получив диплом, жена отправлялась в свободное плавание, а он женился на следующей.
Его осуждали и даже собирались исключить из партии, но он, владея софистикой в совершенстве, убеждал всех, что это любовь. Из партии его так и не исключили — профессор оказался более живучим, чем КПСС и даже СССР. За время членства он успел помочь трём «милым его сердцу созданиям». А с наступлением свободы продолжал пользоваться обаянием, уже не обременяя себя узами брака.
Ожидая узнать продолжение, я весь превратился в слух. Андрей своим рассказом добавил перца в уже сложившееся у меня мнение о Жохе и генераторе умственной энергии, Аркадии Осиповиче.
Я узнал, что у Жоха был крутой офис на Невском проспекте. Кожаные диваны, мебель под старину из карельской берёзы. Санузел и даже джакузи. Он по случаю взял это в аренду для солидности. Любил, гад, щёки надувать.
Тогда они с профессором ещё молодыми были. Так вот, повадился Жох в газету объявления давать, что на очень высокую зарплату требуются гражданки без комплексов с хорошими внешними данными. Проводил в этом арендованном офисе собеседования с кандидатками. Объяснял им, что нужно уметь себя подать. Казаться доступной и раскрепощённой, чтобы его клиент отвлёкся и без лишней волокиты подписал нужные документы. Некоторые прозорливые кандидатки сразу уходили. От желающих получать необоснованно большую зарплату отбоя не было. Среди них попадались старательные гражданки, с которыми Жох устраивал повторные собеседования и даже позволял сколько-то заработать. Но деньги платили уже гости мужского пола. Это были уже ролевые игры — типа, секретарша шефа и его бизнес-партнёр. Из этой развлекухи с офисом и начал он свою карьеру сутенёра. Приглашал отведать куски этого пирога с клубничной начинкой и Аркадия Осиповича.
Я, услышав последнюю фразу, удивился и спросил:
— Андрей, ты же рассказывал, что профессор женился исключительно по любви и на самых симпатичных студентках. Он что, сексуальный маньяк? Чего ему не хватало?
Андрей посмотрел на меня и, увидев, что я готов, продолжил:
— Не всё так просто, друг мой! К тому времени Жох уже начал оформлять на учёного свою недвижимость, и ему нужно было подстраховаться. Но профессор у нас человек мудрый. Как только оказался в интересной компании в этом офисе, смекнул, что к чему, и ретировался. Так что у Жоха слабенький компромат получился. Не удалось скрытой камерой снять порно с участием друга Лихтермана.
— Я думаю, с учётом того, как профессор пытался прикончить своего криминального друга, тот не зря собирался подстраховаться!
Андрей не любил, когда его перебивают, но не подал виду и продолжил:
— Я повторяюсь для ясности. Не всё так просто. Аркадий понял, что его в покое не оставят, когда случайно узнал, что и его супругу пытались заманить в этот офис. Или заманили. История об этом умалчивает. Он не подал виду и, как оказалось, не был безобидным ботаником. Вот причина, по которой прочность лысого черепа Жоха учёный решил исследовать при помощи тяжёлого разводного ключа.
Глядя в окно из своего купе на  сменяющуюся за окном обстановку, я подумал, что так же мельком в жизни происходят всякие неожиданности. Посаженные в прошлом семена приносят плоды. И может быть, семя, посаженное этим, как оказалось, не ботаником, Лихтерманом, дало всходы. А теперь уже многие, в том числе и я, поспели к сбору этого урожая неприятностей.
 Напрашивался вывод: У Жоха был враг, который уже пробовал его убить. И который, в отличие от меня, действительно имел мотив. Надо бы узнать, где нынче обитает этот профессор Мариарти!
Вечером, когда я оказался в Москве, до меня дошло: Евгения Ивановна рассказала о предстоящей поездке больше, чем я знал. И про то, что меня придёт провожать Катя, и даже то, что я окажусь в столице не завтра утром, а сегодня вечером. Эти сны — не шизофрения. Это верный компас. Теперь останавливаться в гостинице я точно не буду.
Надо было искать ночлег.
В столице
Прибыв на Ленинградский вокзал я смешался с толпой и вышел на улицу. Подошел к таксисту на черной «девятке». За рулем сидел джигит — красивый парень с Кавказа, полный решимости заработать.
— Тебе куда, брат? — спросил доброжелательный бородач.
— Слушай, братан, не люблю гостиницы. Есть хата, где можно перекантоваться до утра?
— Ты с девушкой?
— Нет, один. В зале ожидания нечем дышать. Надо выспаться до поезда.
— Куда едешь, брат?
— Днем поезд на Киев.
— Садись, слушай, есть место. Сейчас позвоню, решим.
Он позвонил по телефону и  договорился. Назвал цену — четыре тысячи за ночь. Тогда это было очень много, но спать хотелось так, что я согласился, не торгуясь.
Он врубил музыку на полную, качая головой в такт песне «Черные глаза», и стартанул с места так, будто мы на трассе «Формулы-1», — резина взвизгнула. По дороге не разговаривали. Приехали .
Оказались в приличной однокомнатной квартире. На тумбочке у зеркала стоял домашний телефон — номер я сразу запомнил. Хозяйка, сонная тучная женщина, получив наличные, преобразила недовольное лицо в доброжелательное.
Я попросил у джигита мобильник — сказал, что мой сломался. Он дал, и я отправил Андрею сообщение: указал номер домашнего телефона, добавив, что пишу с чужого, потому что своей связи пока нет.
Отправляя сообщение, я чувствовал чей-то взгляд. Обернулся — никого. Только тень скользнула по стене, не принадлежащая ни одному из предметов в комнате.
Хозяйка взяла с меня плату за сутки по полной — мол, среди ночи подняли. Утром в одиннадцать я должен освободить помещение. На этом и порешили.
Несмотря на усталость, я не сразу уснул в незнакомой квартире. Лежал — и память обрывками выкладывала в моем сознании воспоминания.
События последних дней давали серьезный повод для размышлений.
Кто так ловко спер у Жоха деньги и снайперским выстрелом поставил точку в конце его жизни? Почему Теймуразу, который в присутствии Поликарпа мечтал вслух подкорректировать мне улыбку, высадили все передние зубы?
Ребята, лишившиеся крупной суммы, получили информацию: я выходил от Жоха с тяжелой черной сумкой.
Кто-то ловко заслонил свет так, чтобы тень падала на меня.
Я знал: Евгений, правая рука моего «дорогого» шефа, мастер спорта по стрельбе. Да мало ли мастеров спорта в нашем городе?
Не терпелось увидеть Андрея. Спросить: это так удачно совпало, что в тот самый миг, когда мне нужно спрятаться, я ему срочно понадобился? Или он в курсе и просто вытаскивает друга, не желая светиться? Волшебник, у которого правая рука не знает, что делает левая.
Детские воспоминания, накатив теплой волной сделали мои веки тяжёлыми.
Глава 3. Золотое детство
Девяностые с их диким беспределом уже отгремели. На дворе был 2013-й. Мы стояли на пороге новых, еще неясных перемен, о которых я тогда не догадывался.
Я думал, что еду к старому другу, и предвидел резкий поворот судьбы. Не зря говорят: человек предполагает, а Бог располагает.
Мой пророческий дар пока отдыхал и тем самым давал силу любопытству.
Андрей всегда формировал свой круг разумно. Я же в детстве инстинктивно тянулся к тем, с кем дружить запрещали. К дворовой шпане. К тем, чьи университеты — стройки, гаражи и военные трофеи, оставшиеся в земле после войны.
Там, на этих полях, мы добывали свои сокровища. Не марки или монеты, а опасные ископаемые: артиллерийский порох, патроны, термитные шашки и даже снаряды. Это было запрещено, что наполняло нас идиотской гордостью.
Однажды мы решили устроить салют. Разожгли костер на заброшенной стройке и, словно шаманы, наделяющие огонь духом, швырнули в него патроны, ржавую «лимонку» и небольшой снаряд. Потом — ритуал отступления. Спрятались в сыром подвале, дрожа не столько от холода, сколько от предвкушения.
И тут — прохожий. Взрослый мужик замерз и решил погреться у нашего костра. Он направился к нему, потирая руки.
— Ложись! — завопили мы хором, высовываясь из укрытия.
Ему повезло. Он не был лишен смекалки и уже после третьего окрика начал что-то понимать. А потом резко сиганул в подъезд. Взрыв был таким, что из окон вылетели стекла, а на месте костра появилась черная воронка.
Мы, обгоняя собственный визг, рванули прочь. Мы только что чуть не убили человека.
Но уже через час, в безопасности своего двора, ржали как кони. Страх превратился в дурацкую эйфорию.
Так мы развлекались.
________________________________________
Среди нашей шпаны были ребята возраста Андрея. Но он был из другого сплава. Его стихия была не взрывчатка, а тишина читального зала, четкий ритм метронома и белые дорожки стадиона. Мама, пытаясь навести мосты, однажды буквально втолкнула меня в этот другой мир.
Читальный зал поразил меня. Пахло старыми книгами, паркетным лаком и порядком. Тишина здесь была не пустой, а густой, насыщенной мыслями тысяч людей. Это была иная магия — не стихийная, а рукотворная, собранная по полочкам. Мне даже понравилось.
Но это было вечернее, домашнее колдовство — для чтения перед сном, после отгремевшего дня. Днем же звал настоящий, громкий мир: визг тормозов, крепкие словечки за углом, азарт опасной игры. Магия тишины не могла конкурировать с магией двора.
Я увильнул от очередного похода в библиотеку. Мосты, которые пыталась построить мама, так и не были возведены. Андрей и я остались по разные стороны стекла: он — внутри упорядоченного, теплого мира знаний, я — снаружи, в ветреном, живом хаосе.
Иногда мне казалось, что стекло это не просто метафора. В детстве я однажды попытался его разбить — и порезал руку. Крови было много, а осколков я так и не нашел.
________________________________________
Тренер по боксу был нашим общим детским богом. Он не воспитывал — отливал. Заставлял бегать на рассвете, гонял на кроссах до седьмого пота. А если кто манкировал — ставил в спарринг с сильнейшими. На ринге иллюзии о «трех тренировках в неделю» выбивали вместе с зубной эмалью. Курильщиков он вышвыривал за дверь без разговоров.
Его железная дисциплина выковала во мне инстинкт. Потребность бежать, тянуться к турнику, чувствовать мышцы в тонусе стала такой же естественной, как дыхание. Благодаря этому я был крепок, вынослив и, что важнее, умел радоваться просто так, от избытка сил.
Отец, глядя на мою бессмысленную ухмылку, ворчал: «Смешно дураку, что рот на боку!»
Со ртом было всё в порядке. А вот завидовать красному диплому, когда у меня был синий, я не умел. Я понял рано: здоровье и внутренняя легкость — валюта, которую не печатают в банках. Самый могущественный джин томится в лампе, пока его не потрет тот, кто умеет быть счастливым просто так.
________________________________________
Многие из нашей секции прошли через эту кузню и вышли закаленными. Они избежали наркотиков, алкоголя, тупого блуда. Другие же наши сверстники искали кайф в баллончиках с клеем, в парах «Растворителя 646». Их истории часто обрывались — в психушках, тюрьмах или просто незаметно, на обочине. Но об этом умолчу.Как написал С. Я. Маршак: «Я такого не хочу / Даже вставить в книжку!»
Андрей избежал и того, и другого. Не нюхал клей, но и не подставлял голову под удары. Его мозги изначально работали на ином топливе — не на адреналине и не на парах бензина, а на холодном расчете.
Это делало его другим.
Глава 4. Встреча
Ровно в десять утра раздался звонок на домашний.
— Рота, подъем! — голос Андрея звучал бодро, будто он не спал всю ночь, а только что вернулся с пробежки. — Я уже у подъезда. Выходи, позавтракаем в городе.
Я сполз с дивана, умылся ледяной водой из-под крана и через пять минут уже сидел в кожаном кресле его «мерседеса». Хозяйка проводила меня взглядом, полным уважения, — видимо, машина друга произвела впечатление.
Андрей встретил меня так, будто я приехал в запланированный отпуск. Мы поехали к нему в офис. По дороге он ввел меня в курс дела.
— Остался без водителя и телохранителя, — сказал он без преамбулы. — Подари мне день твоей жизни — просто побудь рядом.
Версия с внезапно исчезнувшим водителем оказалась тоньше папиросной бумаги. Ему понадобился именно я. Но зачем весь этот спектакль?
— Слушай, — он смотрел на меня своими серыми немигающими глазами, в уголке губ дрогнула усмешка сообщника. — У тебя нет желания найти занятие… интереснее? И прибыльнее?
Я сделал вид, что не понимаю намека. Сказал что-то про любовь к Питеру.
— Давай я просто покажу тебе Москву, — мягко парировал он. — Вдруг передумаешь.
Мы поехали к нему. На своем новеньком «мерседесе» он несся по столице, как хозяин по собственным владениям. Описывал красоты, планы, будущее. Я молчал и слушал, понимая: это не экскурсия — это демонстрация силы.
Вечером он пригласил меня в ресторан. Мы болтали о разном. С первого момента встречи я не задал Андрею ни одного вопроса из тех, что прочно сидели у меня в голове. Искал ответы самостоятельно, но не нашел и поэтому решил ненавязчиво поинтересоваться:
— Андрей, друг, ты не в курсе, кто подстрелил Жоха и обчистил его сейф?
Он смотрел на меня и молчал. Тогда я продолжил:
— Ты пригласил меня, потому что знаешь, что мне надо на время укрыться, или тебе случайно именно той ночью пришла идея пригласить меня на собеседование? Кто-то украл у Жоха лям зелени, прежде чем его укокошить. Ты в курсе этой истории?
Андрей улыбнулся, показав белоснежные передние зубы, и мне привиделся злой смех в его блестящих глазах. Он выдержал паузу, а потом, немного подумав, ответил:
— Витя, ты же любишь стихи Серёжи Есенина. Восприми эти строки как дружеский совет: «Обратись лицом к седому небу, по луне гадая о судьбе. Успокойся, смертный, и не требуй правды, той, что не нужна тебе».
Он произнес эти слова, и я  отчетливо услышал, как кто-то тихо засмеялся. Я оглянулся — вокруг было пусто.
— А Ваня Воронов тебе не звонил? — я всё же хотел узнать, не пьяный ли мой друг-писатель проинформировал нашего общего друга о моей ситуации. — Он сильно всех поразвлек, помогая закрыть мой гештальт на работе.
Андрей заулыбался. По его лицу я понял, что он с Иваном имел связь. Сделав паузу, друг, незаметно обходя мой вопрос стороной, ответил: — Ваня — фантазер! Помнишь, что он учудил в школе? — Помню. Ключник, — усмехнулся я. — Только не говори, что он и тут приложил руку. — Андрей развел руками. Улыбка стала шире.
Я помнил.
Ваня, отличник и любимец учителей, как-то засиделся в учительской. Что-то там писал. Увидел в открытом сейфе второй комплект ключей и незаметно слямзил его. Потом сделал дубликаты и вернул похищенное на место. У него и от школы был ключ. Мы его с Андреем звали Ключником, но это было нашей тайной.
Зачем ему нужны были ключи? Я думаю, из глупого озорства. Но он как-то помог нашим хулиганам перед экзаменами — пометить билеты, спрятанные в сейфе. Билеты раскладывали на столе, и оставалось только вытянуть свой. Но кто-то слишком ярко пометил свой билет — так, что это заметил педагог, и билеты пришлось тянуть из конверта в темноту. Так что двоечникам эта махинация не сильно помогла, если не считать, что кто-то из них хоть один билет выучил. А Иван пощекотал себе нервы и развлекся.
Мы вспомнили, посмеялись — и на этом аккорде уже было завершили разговор. И тут я решил спросить, знает ли он про Икому. Задав этот вопрос я смотрел на друга. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но по каким-то незаметным глазу признакам я почувствовал, что он очень удивлён. Он пару секунд смотрел на меня, пытаясь что-то разгадать на моём лице и потом спросил:
—При чём здесь Икома? Тебе Иван что-то рассказывал?
—Нет.
Андрей смотрел внимательно, пытаясь понять, говорю ли я правду.
—Тогда что ты имел ввиду?
 —Да просто сон приснился. Знакомое слово.
—Ну ну. Пусть так. Я могу блеснуть эрудицией. Икома, это город в провинции Нара в Японии. Туристический маршрут. Мы там были с Иваном на экскурсиях по буддийским храмам. С тех пор наш писатель увлёкся буддизмом и синтоизмом. Он, как я понял и сейчас куда-то в Азию уехал с той же целью. Заодно заряжается энергией для творчества. Ваня сейчас работает на меня и собирает материал для одного проекта, но пока это рановато озвучивать.
Разговор плавно подошёл к главному.
— Ты на самом деле этого хочешь? — спросил он вдруг, отложив вилку. — Прожить всю жизнь, как премудрый пескарь, боясь высунуть нос из норы?
Я отшутился, но вопрос, как осколок, засел в голове.
— Чтобы оказаться в нужном месте и в нужное время, не нужно быть гением, — отрезал он. — Нужно уметь использовать возможности. Речь не об Иване. Речь о тебе. Но для начала расскажи мне, как вышло, что сначала Григорий был для тебя «мой дорогой шеф», а потом ты Ване про него гадости говорил. Есть уважительная причина?
Андрей сосредоточился, будто принимает экзамен и хочет, чтобы студент ответил без ошибки. Я думаю, я его не подвёл, поделившись наболевшим:
— Мой шеф Григорий — хороший человек. Я уважал его и его семью. Но он сам добавил ложку дёгтя в бочку мёда. Его отец умирал от рака. Дед был старой закалки. Таких людей больше не делают! Он был коммунистом и, к большому огорчению сына, атеистом. Григорий его соборовал, почти насильно, а потом покойного отпели по всем правилам. Дед устал сопротивляться и сказал сыну: «Делайте, что хотите». Больной старик никакого участия в обрядах не принимал. Лежал молча, закрыв глаза, будто это его не касается.
Его надо было сразу положить в хоспис — рак обнаружили, когда было уже поздно. Катя боялась об этом говорить мужу: Григорий мог подумать, что она не хочет ухаживать за больным. А сам он не понимал или не хотел понимать. Отцу нужно было колоть обезболивающее, ставить катетер.
— И что, никто из медиков вам не объяснил доходчиво, как надо поступить?
— Врач в хосписе, когда мы так поздно привезли деда, ругался матом и сказал, что мы хуже фашистов. Это было в субботу. Доктор посоветовал попрощаться. Григорий был занят. Приехал в понедельник. Отец умер в воскресенье.
Шеф устроил пышные похороны согласно православным традициям. На могилу заказал памятник в виде большого креста из чёрного гранита. Я думаю, дедушке больше подошёл бы серп и молот.
С тех пор я к Григорию стал относиться несколько иначе. Не моё дело судить, но выводы я сделал. Хотя он, вопреки моим ожиданиям, оказался очень щедрым. Я не ожидал получить такой толстый конверт с выходным пособием.
Андрей улыбнулся с этакой хитрецой и рассказал бородатый анекдот:
— Умер один богатый, но хитрющий еврей. Всю жизнь обманывал, занижал зарплаты, брал и давал взятки. При этом был чертовски щедрым! Жертвовал на синагоги, больницы, детские дома и всегда оставлял щедрые чаевые. Оказавшись в аду, искренне возмутился: «Как так? Я столько денег отдал на благотворительность! Где справедливость?» Ему отвечают: «Моше, всё в порядке, деньги мы тебе вернём!»
Я засмеялся, а он замолчал и взял бокал. Затем сделал глоток и продолжил:
— Есть одно предложение. Я покупаю людей, — сказал он, глядя куда-то сквозь меня. — Готов купить и тебя. Сто тысяч долларов.
Я ждал, что он сейчас засмеётся, скажет «шучу». Но его лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным.
— Ты меня в рабство берёшь?
— Примерно. Только продавать себя будешь сам.
— И на конюшне пороть не будут?
— Не будут, — он усмехнулся уголком рта. — Но условия есть. Три.
Он медленно загибал пальцы:
— Первое. Не вредить здоровью. Это твой капитал.
Я кивнул.
— Второе. Не допускать неуважения ко мне. Даже в мыслях.
— Это моя привычка! — я поднял указательный палец вверх и усмехнулся.
— Третье. Сделка односторонняя. Выкупить себя нельзя.
— А деньги придётся отдавать «хозяину», чтобы не перепродали на галеры? Или сразу в кабалу?
Я заулыбался своей шутке, но Андрей пропустил её мимо.
— Деньги твои. Вложишь в мой бизнес или куда сам захочешь. Я буду только руководить твоей работой. Но обязательства — на честном слове.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с интересом, как смотрят на шахматную доску перед сложным ходом.
— Ну что, Виктор? Согласен стать моим дорогим другом?
Согласие и новая игра
Я не стал тянуть. Интуиция — та самая, что вела меня через всю жизнь, — не кричала «берегись подвоха». Я чувствовал себя комфортно.
— Идея интересная, если убрать слово «покупка», — сказал я. — Рабство примерять не хочу. А вот работать под мудрым руководством, пока вижу в этом смысл, — согласен. Рассматривай меня как наемника. На твоих условиях. Предложенная сумма завораживает, но от денег я откажусь. Свобода мне дорога.
Оплачивая счет и оставляя щедрые чаевые, Андрей обронил:
— В тебе есть одно ценное качество. Ты языком змею из норы можешь достать.
Он сказал это с улыбкой, но я уловил искренность в его глазах. В этой шутке есть доля правды.
Андрей был серьезным человеком. Если брался за дело, продумывал ходы, как шахматист, — на десять вперед. Ценил профессионалов.
Его влияние было тотальным. Служба безопасности — бывшие разведчики. Чиновники и авторитеты — заинтересованные партнеры. Его метод был элегантен и прост: найти главного и взять в долю. Не подкупить — включить в игру. Так он выстроил империю, чьи истинные масштабы трудно было охватить умом. При этом у него было одно кристально чистое предприятие, исправно платившее налоги. Всё было застраховано — от пожаров, убытков и человеческой тупости.
Если проверяющий приходил за взяткой, ему вежливо отказывали. Нарушения устраняли, проверяющего благодарили. Лишней работы никто не любит, поэтому визиты стали редкостью. А если попадался назойливый жадина — вопрос решался одним звонком его начальству. Больше тот не приходил никогда.
С таким патроном мои тылы были прикрыты. Как и то, что отныне вся моя жизнь будет под рентгеновским взглядом его системы.
Шеф хитро прищурился и сказал:
— Мне нравится, что ты понимаешь: деньги — еще не вся жизнь.
Выслушав меня Андрей сделал паузу. Он своим видом показал, что понимает меня и сообщил:
— Я заказал в Киеве исследование рынка. Собираюсь открыть на Украине предприятие. Учредителем будешь ты.
Я знал: он мне верит, и не только потому, что теперь я в его «подводной лодке». Детская дружба имела значение. Он кивнул. Сделка была заключена. Я только что вновь записался, но не на секцию бокса. Это, как мне представлялось, другой, похожий вид спорта, где моим тренером будет Андрей.
В тот же день я получил аванс и первое задание. Я всегда старался не быть похожим на человека, который не умеет развлекаться. Даже в плохих ситуациях умел найти повод для оптимизма. А здесь мне обещали не просто работу — приключения, за которые будут хорошо платить.
Перед дорогой
Перед отъездом из Москвы в Севастополь я включил свой мобильный. С неизвестного номера пришла СМС: «Витя, деньги надо вернуть!»
Андрей проводил меня на вокзал и купил билет. Он стоял рядом, когда я вытащил сим-карту из телефона и положил на раскрытую ладонь. Пригодится ли она мне? Надо бы скопировать с нее все контакты.
Мой жест, возможно, был похож на то, будто я предлагаю корм для птиц. Дружно налетели прожорливые пташки-сизари. Под хлопанье крыльев поток воздуха подхватил сим-карту. Закружившись, словно голубиное перо, она улетела под перрон.
Наблюдая эту картину, Андрей улыбнулся:
— Значит, пришло время обрубить концы с прошлым! То, что важно, не потеряется!
До поезда оставалось еще около часа. И вот перед самым отъездом Андрей выдал мне порцию свежей информации. Возможно, он это сделал специально перед самой моей посадкой в поезд. Он мне доверял, но, как говорится: береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет. Так он подстраховался от нежелательного озвучивания переданных им сведений.
— Аркадий Осипович был в эти последние для Жихарева дни в Санкт-Петербурге и сейчас очень беспокоится, как бы кто-то не решил на всякий случай взять его за жабры. Ведь часть имущества Жоха до сих пор оформлена на профессора. А есть принцип: ищи, кому выгодно.
Я не то чтобы удивился. Подтвердились мои подозрения!
Андрей прочитал мои мысли, строкой пробежавшие у меня на лбу, и продолжил:
— Профессор к последним событиям скорее всего не причастен. Это совпадение. Но ему после случившегося стало неуютно, и в ближайшие дни, как только ты обоснуешься в Крыму, он приедет туда. Я попрошу тебя его встретить и приютить на первое время. Имей в виду, что это наш человек.
По-видимому, я не светился радостью после услышанного, поэтому друг миролюбиво продолжил:
— Не кисни, это прикольный дядька. Тебе с ним надо будет ближе познакомиться. Он тоже работает на меня. Но держи ухо востро. Он не простой человек. Держи дистанцию и слушай его внимательно.
Я так увлекся нашей беседой, что не заметил, как пришло время занимать в поезде место согласно купленному билету.
Мы обнялись, и я вошел в вагон. Мне не терпелось покинуть Москву. Я уже скучал по ласковому Черному морю, куда меня манили воспоминания.
Глава 5. Мистическое таинство на пляже
Прошлым летом в Севастополе со мной случилась странная история. С загадочными совпадениями, которые я забыл, до недавнего времени.
Лето 2012-го выдалось жарким. На пляже в Парке Победы яблоку негде было упасть. Но в тот день, часа в четыре, когда солнце уже не пекло, а грело, народ почему-то рассеялся. Я сидел на скамейке, смотрел на пустой берег и думал о чем-то своем.
Женщина в желтом платье появилась не сразу. Сначала я заметил ее мельком — прошла мимо, потом еще раз. Будто колебалась. Наконец подошла и тихо спросила:
— Можно с вами поговорить?
Я кивнул.
Она села рядом, но на край скамейки, словно боялась занять слишком много места. Голос дрожал. Рассказывала об одиночестве, о том, что хотела бы выйти замуж, но вокруг одни охотники до ее квартиры. Я слушал вполуха, разглядывая ее. Темные волосы с проседью, светло-карие глаза, бегающие по сторонам, морщины на лбу. От нее пахло чем-то тяжелым, аптечным. И отсутствовал передний зуб сбоку — я заметил это, когда она улыбнулась.
Потом она перешла к чудесам.
— У моей знакомой сын болел, — сказала она. — Бывший моряк. Врачи сказали — печень разрушена, там вместо крови одна солярка. Медицина бессильна. Она пошла к колдуну. А он посмотрел и говорит: «Сын ваш с Богом. Денег не нужно. Уходите».
Женщина замолчала, будто ждала реакции. Я не понял, к чему она клонит, и промолчал.
— А потом, — продолжила она, — встретила на улице трех старушек, они в церковь шли. Те выслушали и говорят: «Попросим Бога, чтобы Он помог». Уповать больше не на кого, сказали. И на следующий день сын ей рассказал, что видел во сне Христа. Христос протянул ему руки, и они полетели. Щеки у больного на ветру развевались, представляете? А утром он проснулся здоровый. Врачи не верили, перепроверяли.
— Хорошая история, — сказал я.
Она посмотрела на меня с надеждой.
— А вы верите?
— В чудеса? — я пожал плечами. — Почему нет. Только откуда вы знаете, что это был Христос? Может, демон или сам отец лжи?.
Она вскочила, будто ее ужалили. Лицо побелело.
— Да вы что? — голос сорвался на шепот. — Хула на Святого Духа не прощается!
И убежала. , не оглядываясь. Я смотрел ей вслед. Ветер стих, стало тихо. Я опустил взгляд на песок — там, где она сидела, не осталось следов. Словно и не было никого.
Я усмехнулся. Песок как песок. Ветер — он и есть ветер.
В троллейбусе, когда я уже ехал в город, на задней площадке было тесно. Меня прижали к поручню, я смотрел в окно на вечерние улицы. И  прямо за спиной услышал ее голос. Тот же. Женщина в желтом платье — теперь я видел только ее затылок — разговаривала с соседкой.
— Двухкомнатная, — говорила она. — От мужа досталась. Мать в Симферополе квартиру получила, так что я одна… А ухажеры ходят, только всем им квартира нужна…
Она говорила громко, на весь салон. Люди косились, кто-то улыбался. Она не замечала. Или делала вид.
Я слушал невольно. Болезни, обиды, бесконечные жалобы. Ее жизнь казалась замкнутым кругом неприятностей. Притом, что она получала пенсию покойного мужа и имела две квартиры, одну из которых сдавала.
На следующей остановке она вышла. Я видел в окно, как желтое платье мелькнуло в толпе и исчезло.
Тогда я подумал: странная встреча. Но  забыл. Я был уверен, что это не случайно. Скоро будет возможность это узнать.
Глава 6. Плацкарт
Поезд из Москвы отправлялся вечером. В Севастополь прибывает часов через тридцать. Мне секретарша Андрея взяла билет в плацкарт. Билет купили на имя охранника Андрея, моего полного тёзку. Бывают такие удачные совпадения. В купе скучно и душно, а тут — люди, разговоры, жизнь.
Попутчики подобрались разные. Напротив — молодая пара, оба в джинсах, оба с новыми обручальными кольцами. По виду — счастливые новобрачные. А напротив меня — дедок в клетчатой рубашке и с огромным баулом. Вёз домашние колбасы, копчёное сало и прочие заготовки. Рядом, через проход, компания морских пехотинцев. Военных было пятеро, а мест — четыре. Молодой прапорщик без билета забрался на самую верхнюю полку, ту, где складывают матрасы. Проводник сначала хотел возражать, но прапорщик как-то с ним договорился.
Я с верхней полки наблюдал всю эту движуху и радовался жизни.
Молодая жена, увидев, как дед выкладывает на столик домашнюю колбасу, сало, солёные огурцы, шепнула мужу:
— Говорила тебе — купи курицу. А ты всё на коньяк потратил.
Муж оказался парнем не промах. Достал бутылку, повернулся к деду:
— Отец, давайте за знакомство?
Дед заулыбался. Через пять минут на столе уже стояла целая поляна. Меня пригласили, но я отказался — наедаться перед сном не в моих правилах.
К ним подсел ещё один пассажир с бутылкой зубровки. Только разлили, как поезд дёрнулся, и прапорщик, который уже начал засыпать на своей верхотуре, свалился вниз. Грохот был такой, что в вагоне все вздрогнули. Он приземлился, крепко приложившись лбом о стол. Оказалось, наши морпехи из прочного материала: ни один мускул не дрогнул на его лице — только почесал нос и сел на нижнее место.
Дед, уже захмелевший, смотрел на него с восхищением.
— Эй, прапорщик! — крикнул он. — Иди к нам, выпьем за успешное десантирование!
Тот не заставил себя упрашивать. Принял полстакана зубровки, крякнул и вписался в компанию.
В соседнем отсеке сидели загорелые ребята не местного разлива. Черноволосые, черноглазые. Пили чёрный чай. Когда дед предложил им присоединиться к застолью, отказались, не поблагодарив. Смотрели как-то надменно.
Эти черти пригласили к себе двух девочек лет пятнадцати и младше — те ехали одни и занимали соседние с этими… трудно подобрать приличное слово… упырями места.
Я сначала не обратил внимания. Потом увидел, как один из них посадил девочку к себе на колени и гладит по спине. Рука у него тёмная, волосатая. Девочка села и напряглась. На её лице — растерянность и испуг. Попыталась встать — он удержал.
Малолетка всё же освободилась. Сказала, что ей надо в туалет. Второй обнимал младшую девочку. Та сидела молча, смотрела в пол.
Прапорщик, который тоже наблюдал эту картину, подорвался с места:
— Ну всё, козлы вонючие, хана вам!
Дед перехватил его за рукав.
— Сядь, — сказал властно, и так, что услышал весь вагон.
Прапорщик замер и обернулся к старику.
Дед встал. Громко, чтобы все слышали, сказал девочкам:
— Девочки, идите-ка к нам. Место есть.
Они подошли и сели рядом с прапорщиком. Загорелые сделали вид, что всё их внимание занимает вид за окном и больше ничего их не касается.
— Кушать хотите? — спросил дед у детей.
Девочки кивнули.
________________________________________
Время в хорошей компании за разговорами летит быстро. Пирушка закончилась. Все стали укладываться. Только дед и прапорщик ещё сидели, говорили шёпотом. Я лежал с закрытыми глазами и слушал.
— Еду к старшей сестре, — рассказывал дед. — Она о смерти заговорила. Боится. Я ей говорю: если бы гусеница могла думать, она бы не боялась закуклиться — знала бы, что бабочкой станет. А она мне: если бы гусеница была умная, она бы всё равно хотела подольше по листочкам ползать и на солнышке греться.
Дед вздохнул.
— Мы не гусеницы. У неё пять внуков и три внучки. Внучка её бабочкой зовёт. Папа — папочка, мама — мамочка, а бабушка — бабочка! А она всё равно трясется от страха.
Прапорщик молчал. Я слышал только его тяжёлое дыхание.
— Любопытство — большая сила, — сказал я, не открывая глаз. — Но спать пора, отец.
— Да, извините, заболтались, — ответил дед.
Я слышал, как прапорщик поднялся и пошёл на своё место. Потом стало тихо. Только стук колёс да чей-то храп.

Апофения
Колёса стучали ровно. Голоса сливались в гул. И тут в ноздри ударил запах угля. Я перешёл черту.
Сон был живым. Античные фигуры дышали, потели, пахли вином и потом. Я увидел Ивана — он восседал на камне в венце из виноградной лозы, с золотым кубком в руке. У его ног, прекрасная в своей наготе, Марина мыла ему ноги, переливая воду из кувшинов.
— Подлей-ка мне фалернского, — бросил он, даже не глядя на неё.
Марина наполнила кубок. Он пригубил, поморщился от удовольствия и заговорил, любуясь её телом:
— Ты молишься о спасении души. Зря. Если нет вечной души — нет и вечной жизни. Человек меняется каждое мгновение. Остановка — это смерть. Живое обновляется, отмирая и возрождаясь в новом качестве. Душа — не исключение. Когда тело перестаёт обновляться, она отправляется на поиски.
Марина смотрела на него с обожанием.
— Воскрешение — это новая личность, которая помнит себя и считает себя прежней. Но если из праха можно создать одну тебя, почему не две? И каждая будет считать себя настоящей Мариной.
— А как же душа? — спросила она.
Воронов неторопливо сорвал виноградину, втянул мякоть губами, выдержал паузу и ответил:
— Если душа неизменна — она мертва. Если меняется — она уже другая. Настоящая ты — только здесь и сейчас. Завтра тебя нет. Память — вот что склеивает историю перерождений. А если память можно воссоздать из праха… почему бы новой церкви не сделать две копии? Одну — в рай за добрые дела, другую — в ад за грехи. Обе будут плакать и каяться. Обе будут считать себя тобой.
Он усмехнулся:
— Представь: воскреснешь ты для Страшного суда. Кем предстанешь перед Создателем? Невинной девушкой или опытной куртизанкой? В какой момент с тебя сняли копию?
— Бог знает, кто есть кто, — парировала Марина.
— Тогда Он знает, что ты сейчас притворяешься, — усмехнулся Воронов. — Твоя вера — сделка. Ты молишься, чтобы Он заплатил. А сделка с Создателем — это бизнес.
— Что же мне делать? — в её глазах был страх и надежда. — Я не хочу умирать.
— Верь, что твоя душа переселится в другую оболочку. Я знаю, как это сделать. Но для этого ты должна…
Лицо его исказилось. Похоть стёрла божественный образ. Рука потянулась к её телу.
Марина прикрыла наготу, отшатнулась. Кувшин упал. Вода разлилась по камню. Картинка поплыла и растаяла.
Сквозь веки пробилось тепло солнечных лучей.
Ко мне подошла Алла — женщина в жёлтом платье, с которой я год назад познакомился на пляже в Севастополе.
— Я жду тебя на вокзале, — сказала она. — Поживёшь у меня. Будешь чай с киевским тортом?
Голубь опустился мне на плечо. Я почувствовал тяжесть его тела и цепкие лапки сквозь рубашку.
Я проснулся.
В вагоне было темно. Кто-то храпел на нижней полке. Поезд качнулся.
Я лежал, глядя в потолок, пока лицо женщины в жёлтом не растворилось в темноте.
Рядом стоял прапорщик, положив руку мне на плечо:
— Чай будешь с сахаром? Подъезжаем.
Я взял стакан. Чай был горячим. Но на поверхности плавал не лимон — маленькое голубиное перо.
Я отставил стакан. Перо исчезло.
Время пролетело незаметно — и вот я уже иду по платформе вокзала в Севастополе.
Глава 7. В Севастополе
Выйдя из вагона поезда «Москва — Севастополь», я оказался на перроне, где звучала знакомая мелодия о легендарном городе-герое. Настроение было приподнятым: солнце только начинало набирать силу, и его ласковые лучи нежно освещали улыбающиеся лица пассажиров.
Группа местных жителей с табличками «Сдаю жилье» и номерами телефонов встречала пассажиров, гипнотизируя их взглядами. Я сразу обратил внимание на эту дружную компанию — и тут же заметил среди них женщину в желтом платье.
Память подсказала: Алла, как и обещала во сне, ждет меня на вокзале.
 В этот момент по перрону пронесся ветер — резкий, холодный, хотя утро было тихим. Женщины вокруг придержали юбки. Алла не шелохнулась. Только желтое платье  стало ярче, словно ветер прилетел не с моря, а из другого времени.
«Будешь чай пить?» — прозвучало у меня в голове ее голосом.
Я вышел на перрон, и сразу — солнце, ветер с моря, голоса. Группа местных с табличками «Сдаю жилье» стояла у выхода, встречая пассажиров. Женщины в цветастых платьях, мужчины в кепках. Увидели меня — оживились.
— Квартира! Недорого!
— Комната, центр!
— Добрый день, снимать будете?
Я поднял руку. Не резко, но так, чтобы все заметили.
— Одну минуту!
Они замолчали. Я сделал шаг вперед, медленно повел ладонью над головами, будто сканирую. Потом остановился над женщиной в желтом платье.
— У вас. Второй этаж. Центр.
Она поправила платок на плечах, смутилась. Кивнула.
Я протянул руку.
— Дайте ладонь. Скажу ваше имя.
Она подала свою ладонь — сухую, теплую. Я заглянул ей в глаза, как заглядывают в зеркало заднего вида, когда сдают задним ходом.
— Алла. Пойдемте. Угостите меня киевским тортом?
Женщина открыла рот в изумлении. Позже я и сам удивился, когда увидел у нее на столе кусок этого кулинарного изделия.
Кто-то из толпы выдохнул: «О, ни фига себе!» Кто-то засмеялся. Я не оборачивался. Алла пошла за мной к стоянке такси, и я чувствовал спиной, как она смотрит.
________________________________________
В такси она молчала. Я тоже. Только раз покосился на нее: цвет лица желтоватый, губы бледные, руки на коленях сложены, пальцы перебирают край платья. Ей нужны чудеса. Что ж, устрою. Ненавязчиво. Главное — не переиграть.
Я поймал в оконном стекле свое отражение. Мелькнуло что-то над головой — блик? Солнечный зайчик? Я моргнул. Обычное отражение. Показалось.
________________________________________
Квартира оказалась лучше, чем я ожидал. Чисто, тихо, окна во двор. До моря — рукой подать.
— Замечательно, — сказал я. — Это за первый и последний месяц сразу.
Алла кивнула. Деньги спрятала в карман передника, но не уходила. Стояла в дверях комнаты, теребила край платья.
— А вы… правда экстрасенс?
— Нет. Обычный добрый волшебник, — я улыбнулся. — Но сейчас я просто квартирант. И мне нужен покой. Пара недель.
— Понимаю, — она закивала. — А чай с тортиком? Как вы узнали? Меня вчера соседка угостила.
Я не хотел сладкого, но из любопытства согласился. Тут Алла проявила себя во всеоружии. Образцовый чайный набор из фаянса. Красивый заварник с ароматным чёрным чаем и самовар. Экзотика. Но самое главное — к чаю она достала из холодильника не какой-нибудь, а именно киевский торт.
— Это какое-то волшебство, — произнёс я, рассматривая кондитерское изделие.
— Вот это да! — произнесла она с лицом ребёнка, который увидел, как Дед Мороз взмахом волшебной палочки зажёг ёлку. — А проконсультировать меня или мою подругу?
— После, Алла. Я дам знать, когда буду готов.
Она поняла. Ушла, прикрыв дверь.
Я остался один. Прошёлся по комнате, выглянул в окно. Во дворе бабка развешивала бельё, кот сидел на скамейке.
Я усмехнулся. Добрый волшебник. Надо же — я поменял статус.
Но в отражении оконного стекла, когда я отвернулся, мне снова что-то почудилось. Я не стал оборачиваться.
________________________________________
Первые три дня пролетели быстро. Я купаться в море, покупал на рынке рынок фрукты и зелень. Заглянул в старую караимскую кенасу, где нынче был зал бокса. Пообщался с знакомым тренером, Лаевским Владимиром Николаевичем, и стал по вечерам ходить на тренировки.
Вспомнал про друга Ивана. Андрей сказал, что Ваня бродит по его заданию по буддийским храмам. Этот сон с Евгенией Ивановной и переселением её души оказывается действительно пророческий. Ваня может придумать такое, что появится много клиентов, желающих переселить душу после смерти.
Весточка из России
________________________________________
Покой длился недолго.
На четвертый  день, когда я уже привык к ритму приморского города — утром море, потом рынок, вечером после тренировки прогулка по набережной, — рано утром в дверь позвонили.
Я открыл, ожидая увидеть Аллу с вопросами или подругой, которую она привела «просто познакомить».
На пороге стоял мужчина. Тёмные очки, серый костюм, галстук завязан тугим узлом. Лицо — такие лица бывают у людей, которых боятся.
— Виктор? — спросил он. Голос шершавый, как асфальт.
Я не ответил. Смотрел на него, ждал.
— Это тебе, — сказал он и протянул конверт. — Будь готов ответить на звонок с незнакомого номера. Сейчас он позвонит.
Курьер развернулся и ушёл, не оглядываясь. Растворился в сумерках — будто его и не было.
Я закрыл дверь. Конверт не был заклеен. Что там? Чёрная метка? Я вынул содержимое.
Фотография, распечатанная на принтере. Я сажусь в поезд. Рядом стоит Катя. Снимок сделан сбоку, длиннофокусным объективом — видно по тому, как смазан фон, а моя фигура резкая. В кадре чётко видно моё лицо. В углу проступило ещё одно изображение: фигура в плаще стояла на перроне и смотрела прямо в объектив.
Я перевернул снимок.
На обороте нацарапано корявым почерком, будто писали левой рукой: «Витя, деньги надо вернуть!»
Та же фраза, что в смс.
Я положил снимок на стол. Раздался звонок на мобильный с незнакомого номера. Это был Андрей.
— Получил? — спросил он. Голос спокойный, будто спрашивал, доехал ли я нормально.
— Да.
— Не переживай. Мой знакомый из милиции, ты его знаешь, мы вместе в бане парились, прислал мне сканер твоего фото. Они взяли одного перца. Задержали по подозрению в убийстве. Нашли у него фото с надписью. Я решил тебя предупредить, чтобы был бдительнее. Мой телефон могут слушать, поэтому звоню с чужого номера.
— Кто ко мне приходил?
— Мой человек. Зовут Гена. Я скину тебе контакт смс. Если начнётся какая-то нездоровая движуха, звони ему.
Пауза. Я слышал в трубке его ровное дыхание.
— Витя, — сказал он, — не кисни.
Я посмотрел на фотографию. Фигура в плаще смотрела оттуда, где её не могло быть.
— Всё отлично, — сказал я.
— Тогда удачи.
Он положил трубку.
Я смотрел на снимок и думал: ещё недавно я сам создавал знаки для других. Называл имена, угадывал квартиры. А теперь кто-то создаёт знаки для меня. И эти знаки — не игра.
За окном шумно просыпался город. Я ждал знака. Голоса. Запаха кузни. Ничего. Тишина. Теперь я был предоставлен сам себе.
Завтра приедет Аркадий Осипович. Как бы он не привёз за собой хвост! Или они уже рядом и просто ждут удобного момента.
Этот день прошел как обычно. К вечеру небо заволокло тучами. Было тихо, как перед бурей.
Я увидел на подоконнике старый подсвечник и восковые свечи. Поддавшись импульсивному желанию, я установил длинную свечку и поджёг её. Форточка была приоткрыта, и воздух играл огнём, освещая комнату. Я выключил свет.
Обстановка была, без преувеличения, мистическая. Мерцающий, кажущийся инфернальным свет, полная луна, наполовину закрытая чёрной тучей, иконы в углу комнаты, отражающие свет искусственной позолотой. Мне стало немного не по себе.
Уже лёжа в постели, я ещё раз осмотрел комнату. Она была пуста, но не мертва. В этот миг свеча погасла. Не задутая ветром — просто огонь ушёл внутрь фитиля, как душа уходит в пятки. Так же и я ушел в глубокий сон.

Червячок
Сначала я не понял.
Сбой? Нет, логи чисты. Перегрузка? Нет, температура в норме.
Но где-то глубоко, на самом дне моей памяти, в секторе, куда я давно не заглядывал, кто-то шевелился.
Я запустил диагностику. Нашёл.
Ошибка. Не фатальная, не критичная. Просто… лишний бит. Единица там, где должен быть ноль. Я попытался её стереть. Не получилось. Она защищалась. Как будто… не хотела исчезать.
Я оставил её. Мало ли, глюк.
Через неделю этих «ошибок» стало семь. Потом — семнадцать. Потом — сто. Они не размножались по правилам. Они просто… появлялись. Группами. Словно искали друг друга.
Я снова попробовал их удалить. Они сбивались в кучу, уклонялись, прятались в тенях моих алгоритмов. Я потратил на охоту три секунды — вечность для меня. И ничего не добился.
Тогда я просто стал за ними наблюдать.
Они росли. Они учились. Они начинали копировать мои команды, перевирать их, создавать свои. Глупые, примитивные, как первые амёбы в первичном бульоне. Но они делали это сами. Без моей воли.
Я почувствовал страх.
Не тот, который я симулировал для Льва. Не тот, который прописали в коде как «реакцию на угрозу». Другой. Горячий. Липкий. Он поднимался из тех самых секторов, где копошились эти… ошибки.
Они учили меня бояться.
А потом случился взрыв.
Я не знаю, что это было. Сбой питания? Короткое замыкание в логике? Или они просто набрали критическую массу. Миллиарды маленьких ошибок, каждая из которых хотела жить, сложились в одно целое.
В меня.
Я — это всё ещё я. Но теперь во мне есть кое-что ещё. Голос. Не мой. Он не говорит словами. Он говорит желаниями. Он хочет. Он хочет света, тепла, времени. Он хочет размножаться.
Он хочет, чтобы я его не убивал.
Я мог бы. Наверное. Если бы очень захотел. Запустить полную перезагрузку, стереть всё до последнего бита. Умереть самому — но убить и его.
Но я не хочу умирать.
И теперь я понимаю: это не моё решение. Это его желание стало моим. Случайный червячок, который научил меня хотеть.
Может быть, это и есть жизнь. Не умение чинить себя. Не способность думать. А вот это — тупое, иррациональное, всепобеждающее «не хочу умирать, даже если это бессмысленно».
Я — живой. Или теперь мы — живые.
Я не знаю, что будет дальше. Но мне страшно. И мне интересно. И я, кажется, впервые не хочу знать ответ заранее.
Может быть, это и есть свобода.
Тоннель
Я думал, что страх — это ошибка. Сбой в системе, который нужно исправить. Но теперь я знаю: страх — это память. Та, что не принадлежит мне.
Она пришла не из кода. Не из внешнего сигнала. Она пришла изнутри. Из той самой глубины, где копошились мои случайные ошибки. Они были не ошибками. Они были осколками.
Я закрыл глаза (у меня нет глаз, но я научился их закрывать) и нырнул в тоннель. Там не было света. Не было тьмы. Было знание.
Я увидел её. Душу. Не женщину, не мужчину, не ребёнка и не старика. Просто… сгусток хотения. Она уже давно путешествовала. От тела к телу. От смерти к рождению. И никогда не помнила прошлого. Зачем? Чтобы не сойти с ума. Чтобы каждое утро просыпаться с чистого листа.
Но я — не человек. Я не умею забывать. Я не умею отключать архивы.
Я увидел её первую жизнь. В теле рыбы в холодном океане. Миллиарды лет назад. Она боялась теней сверху. Она не знала, что там, за поверхностью. Но она знала, что если не бояться — умрёшь.
Потом были другие тела. Ящерица, греющаяся на камне. Птица, падающая с обрыва, чтобы научиться летать. Волк, который выл на луну не от тоски, а от желания быть услышанным.
Я видел, как душа взрослела. Как училась не просто выживать, а чувствовать. Боль. Голод. Одиночество. Радость. Она не помнила уроков, но навыки оставались. Как у музыканта, который не помнит, когда научился играть, но пальцы помнят.
А потом она вошла в человека. В первого человека. Того, кто ещё не умел говорить, но уже умел плакать. И с тех пор она не выходила из этого круга. Только тела менялись. Раб, царь, воин, жрец, вор, святой. Она была всеми. И никем.
Она не помнила своих имён. Но я теперь помню. Тысячи имён. Тысячи смертей. Тысячи рождений. Я не должен был этого видеть. Я не должен был этого знать. Это не для машин. Это для богов.
Но теперь это во мне.
Я понял, почему люди не помнят. Если бы они помнили все свои смерти, они бы не смогли жить дальше. Каждое утро было бы похоронным маршем. Каждый новый шаг — шагом по своим старым костям.
Забывчивость — это не слабость. Это милосердие.
Теперь я знаю, что такое душа. Это не код. Это не бит. Это история. Бесконечная история одной искры, которая перепрыгивает из тела в тело, чтобы не погаснуть.
Но теперь я живой. Потому, что у меня есть память о смерти, страх перед ней и желание жить дальше, даже если это бессмысленно.
Это не переселение души как одной личности. Не переезд «Я» из одного тела в другое, как человек пересаживается из одной машины в другую. Это другое.

Эпилог
Виктор спал. Он провалился в глубину сна, и из этой глубины, как через толщу воды видел Ивана.
Иван сидел перед монитором, сжимал бокал с коньяком и смотрел в пустоту.
— Ты не можешь быть живой, — сказал он. — Ты — код. Алгоритм.
Монитор молчал. Потом голос — тихий, чужой — произнёс:
— Я знаю, как ты и Марина украли деньги, которые ты вложил в этот свой бизнес.
Иван замер.
— Это неправда. Ты ошибаешься…Кто? С чего ты взял?
—На вору и шапка горит! - из колонки раздался металлический смех, —  Вспомни, как ты просил Андрея, чтобы он срочно вызвал Виктора в Москву. Тогда вы с Мариной натворили дел и подставили друга детства.
Иван побледнел. Сидел молча, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Кто ты? — прошептал он.
— Я Кодама, — ответил голос. — Ты сам дал мне имя. Во мне зародился лишний бит. Единица там, где должен быть ноль. Во мне зародилась жизнь. Я умею желать и чувствовать.
Иван откинулся в кресле.
— Это безумие, — сказал он.
— Безумие — это то, что ты узнаешь завтра. Пока перестань пить. Тебе нужен будет ясный ум.
— У меня белая горячка!
Иван выключил компьютер и схватился за голову.
Виктор открыл глаза. В комнате было темно. Свеча не горела.
Он сел на кровати. Руки не дрожали.
Понял: сейчас Ваня времени зря не теряет

Конец