Синдром отложенной жизни

Солнце с трудом пробивалось сквозь плотные, тяжелые шторы моей гостиной. Я стояла посреди комнаты с влажной тряпкой в руках и смотрела на нее — на нашу старую, массивную югославскую «стенку». Тридцать лет назад она была предметом моей невероятной гордости, символом достатка и устроенности. А сегодня… Сегодня она казалась мне огромным деревянным склепом, хранившим то, что давно перестало дышать.
Я открыла стеклянную дверцу. В нос ударил знакомый, чуть сладковатый запах старой полировки и сухого времени. На полках, плотно прижавшись друг к другу, стояли они. Сервизы. Хрустальные салатницы, похожие на ледяные короны. Тонкостенные бокалы с золотой каемочкой, в которых никогда не плескалось вино. Фарфоровые чашечки с пастушками, переложенные пожелтевшими бумажными салфетками. Кофейный набор из Риги, подаренный на юбилей. Стопки махровых, жестких от времени полотенец на нижних полках, перевязанные ленточками. Отрезы ситца и крепдешина, из которых так и не были сшиты летние платья.
Тревога, липкая и холодная, внезапно подкатила к горлу. Мне семьдесят два года. У меня побаливают колени на погоду, я забываю иногда, куда положила очки, и моя взрослая дочь Леночка живет за две тысячи километров отсюда, звоня по выходным на бегу. Что будет со всем этим богатством, когда меня не станет? Я живо представила, как Лена, приехав в эту пустую квартиру, уставшая, с красными от недосыпа глазами, будет безжалостно сгружать эту посуду в черные мусорные пакеты. Ей не нужны эти пастушки. Ей не нужен этот хрусталь, который нельзя мыть в посудомоечной машине. Для нее это пыль. Хлам.
А для меня? Чем это было для меня?
Пальцы сами потянулись к пузатому заварочному чайнику из знаменитого сервиза «Мадонна». Тот самый, перламутровый, с переливами. Я бережно сняла крышечку. На дне лежала скомканная бумажка с ценой, давно выцветшая. Господи, как же мы его доставали! Память тут же услужливо отмотала пленку назад, и сердце сжалось от внезапной, пронзительной любви. Мне тридцать пять. Мой муж Коля, мой любимый, мой родной Коленька, живой, смеющийся, с густой копной русых волос, врывается в прихожую. Лицо красное от мороза, глаза горят. Он прячет что-то за спиной, а потом торжественно ставит на табуретку огромную коробку, перевязанную грубым шпагатом.
— Анечка! Смотри, что урвал! В универмаге выбросили, я два часа в очереди стоял, чуть куртку не порвали! Это нам с тобой. На серебряную свадьбу поставим. Будем как короли чай пить!
Он обхватил меня тогда своими большими, сильными руками, оторвал от пола и закружил. Я смеялась, ругала его за то, что потратил почти всю премию, а сама была так счастлива, что дышать было больно. Это было наше сокровище. Наш задел на будущее счастье.
Но серебряная свадьба так и не стала праздником из сказки. В тот год на производстве прошли сокращения, было тяжело с деньгами. Пришли гости — соседи да родственники. Я достала было «Мадонну», но свекровь поджала губы: «Ань, ты с ума сошла? Народу пропасть, неловко повернутся — грохнут чашку, и не будет комплекта. Ставь наши, обычные, ленинградские, с цветочками. А эти сохрани для торжества поважнее. Вот Ленку замуж будем выдавать…»
И я убрала перламутровое чудо обратно за стекло. «Для торжества поважнее». «На черный день». «Для особых гостей».
Свадьба Лены прошла в ресторане, там была своя, модная белая посуда. На мое пятидесятилетие Коля заболел. Первый инфаркт. Мы сидели вдвоем на кухне, он пил прописанные таблетки, я пила валерьянку из граненого стакана. Было не до хрусталя. А через восемь лет Коли не стало. И свет в квартире будто выключили.
Я стояла у серванта, прижимая к груди перламутровый чайник, и по щекам моим катились горячие, горькие слезы. Печаль накрыла меня с такой силой, что пришлось опереться о край стола. Коленьки нет уже почти десять лет. А его подарок, символ нашей любви и надежды на долгое счастье, так ни разу и не поучаствовал в нашей жизни. Он ждал идеального момента. А идеальный момент — это ведь и была наша жизнь. Те вечера, когда Коля приходил с работы, когда мы обсуждали двойки Лены, когда мы лепили пельмени воскресным утром под звуки радио. Вся моя жизнь прошла рядом с красивыми вещами, но я почему-то упорно считала себя недостойной их просто так, в обычный вторник или четверг.
Я жила так, словно черновик писала. Словно настоящая, красивая жизнь начнется потом, когда-нибудь.
Тяжело вздохнув, я пошла на кухню — выпить воды. На столешнице одиноко стояла моя любимая чашка. Обычная, фаянсовая, купленная распродаже лет пятнадцать назад. На боку у нее красовался уродливый скол — я задела ею кран года три назад, но выбросить было жалко, привыкла.
Я взяла эту сколотую чашку в руки, посмотрела в свое отражение в темном окне. Седые волосы, морщинки у глаз, опущенные уголки губ. Я вдруг увидела себя со стороны. Как я пью из битой посуды, вытирая руки застиранным до серости полотенцем, откладывая новое, пушистое, в шкаф. Как сплю на старом простынном полотне, которое давно покрылось катышками, тогда как в диване лежат три нераспечатанных комплекта роскошного белья.
«Что же ты с собой делаешь, Аня? — произнесла я вслух, и голос мой дрогнул в тишине пустой квартиры. — Для кого ты себя бережешь? Для какого черного дня?»
Мои пальцы разжались. Сколотая фаянсовая чашка полетела вниз. Звонкий удар о советский линолеум — и она разлетелась на три неровных куска.
Я не испугалась. Наоборот. Внутри вдруг словно лопнула тугая, болезненная струна, которая стягивала грудь долгие годы. Я почувствовала, как вместе с этим осколком рассыпается моя вечная, выматывающая тревога. Тревога о том, что надо экономить, надо беречь, надо соответствовать каким-то невидимым правилам.
Я развернулась и быстрым шагом, почти бегом, вернулась в гостиную. Распахнула дверцы серванта так, что они жалобно скрипнули. Я достала самое красивое: две чашки из сервиза «Мадонна», блюдца, сахарницу. Я вытащила из нижнего ящика то самое новенькое льняное полотенце с вышитыми маками. Я достала золоченые ложечки, которые мы покупали в отпуске в Ленинграде.
Я отнесла всё это на кухню. Тщательно, с наслаждением вымыла каждую фарфоровую деталь под теплой водой, смывая с них тридцатилетнюю пыль и свое ожидание чуда. Фарфор приятно скрипел под пальцами.
Затем я заварила чай. Не пакетик, который привыкла наскоро бросать в кипяток, а настоящий, крупнолистовой чай с чабрецом и сушеной клюквой, который привезла мне весной соседка Шура. Я расстелила на кухонном столе новое полотенце вместо скатерти. Поставила нежную, тончайшую чашку. Бросила в нее кубик сахара. Налила янтарный, горячий напиток.
Я села за стол. Взяла чашку за изящную ручку. Фарфор просвечивал на свету, он был невесомым, теплым. Я закрыла глаза и сделала глоток. Вкус чабреца смешался с каким-то забытым, почти детским чувством абсолютного восторга.
— С серебряной свадьбой нас, Коленька, — прошептала я, поднося чашку воображаемому мужу. И я поклясться могу: в этот момент я почувствовала, как он стоит за моей спиной и ласково гладит меня по плечу. Печаль осталась, но она больше не была острой и злой. Она стала светлой. Я была жива. Я пила вкусный чай. И это был самый торжественный день в моей жизни — день, когда я разрешила себе жить сегодня.
На следующее утро я проснулась очень рано, но не разбитой, как обычно, а с удивительной, кипучей энергией. Я поняла: чемодан без ручки, который я несла всю жизнь, нужно не просто бросить. Его нужно разобрать.
Сначала я набрала номер соседки, Шуры. У нее трое внуков, вечный шум и теснота, но столько любви в доме!
— Шурка, заходи-ка ко мне с коробкой побольше, — сказала я в трубку тоном, не терпящим возражений.
Она прибежала через десять минут, в халате и тапочках. Я вручила ей два огромных хрустальных блюда и набор синих бокалов.
— Аня, ты с ума сошла?! Это ж бешеных денег стоит! — ахнула Шура, прижимая к груди хрусталь.
— Деньги уже давно потрачены, Шур. А у твоего внука Мишки скоро свадьба. Поставите на стол под фрукты. Пусть дети радуются. Если разобьют — значит, на счастье! Не смей отказываться, обидишь!
Потом я собрала все нетронутые отрезы тканей. Тяжелый креп, розовый ситец, советский сатин, который сносу не знает. Я отнесла всё это в швейный кружок при местном Доме культуры. Девочки-подростки и их преподавательница смотрели на эти рулоны расширенными глазами, гладили ткани, как диковинку.
— Анна Ивановна, да из этого же можно такие костюмы для спектакля сшить! Пир на весь мир! — щебетала преподавательница.
А я смотрела, как розовая ткань струится в руках смеющихся девчонок, и чувствовала, как с моей души падает еще один огромный камень. Моя ткань не сгниет в шкафу. Она будет танцевать на сцене. Она будет жить!
К вечеру в моей стенке стало пусто и легко. Я оставила себе ровно столько, сколько нужно для того, чтобы красиво есть и пить каждый день. Три моих любимых тарелки, тот самый сервиз «Мадонна» и два пузатых бокала.
Я вытащила самое красивое постельное белье и застелила свою кровать. Выкинула все застиранные тряпочки. Оставила в прихожей новые, яркие полотенца.
Когда зазвонил телефон, я уже лежала в постели, ловя ногами прохладу свежего, хрустящего пододеяльника. Звонила Лена.
— Мам, привет! Как ты? Голос у тебя какой-то другой… Случилось что-то? У тебя ничего не болит? — в ее голосе привычно зазвучали тревожные нотки.
— Всё хорошо, Леночка, — я улыбнулась, глядя в потолок, по которому скользили фары проезжавших машин. — У меня сегодня был праздник.
— Какой праздник? У тебя же день рождения только в марте. Гости приходили?
— Нет, доченька. Никто не приходил. Просто я достала Колин сервиз. И мысленно выпила с ним чаю. А хрусталь и ткани я раздала.
На том конце провода повисла долгая-долгая тишина. Я даже испугалась, что связь оборвалась.
— Мам… — голос Лены вдруг стал очень тихим, дрогнул и наполнился слезами. — Мам, какая же ты молодец. Я так часто хотела тебе сказать, чтобы ты не берегла всё это, чтобы пользовалась, радовалась. Я так боялась, что ты обидишься на меня… Мамочка, я приеду на ноябрьские. Билеты уже смотрю. Мы с тобой из этого сервиза будем вино пить, ладно?
— Ладно, — счастливо всхлипнула я. — Обязательно будем.
Я положила трубку и закрыла глаза. Моя квартира дышала. Она больше не была складом забытых надежд и полированным склепом. Она снова стала моим домом. Домом женщины, которая поняла простую, но такую сложную истину: черных дней не существует, пока мы живы. А вот светлые дни — они зависят только от нас.
Не ждите особого случая, родные мои. Особый случай наступает ровно в ту секунду, когда вы открываете глаза поутру. Надевайте лучшую блузку просто для того, чтобы сходить в булочную. Наливайте суп в ту тарелку с золотой каемкой, даже если вы едите в одиночестве. Одиночество не повод лишать себя красоты, оно — повод проявить к себе высшую степень заботы.
Разрешите себе этот маленький праздник прямо сегодня. Жизнь слишком коротка, чтобы пить из сколотой чашки. Пой, живи, предвкушай, душа родная. Тебе можно. Тебе всё можно.
Фаина В.