5. Норильск. Коммуналка. Новогодние приключения

Продолжалось это диковинная жизнь 2-х семей в одной комнате коммунальной квартиры месяца 3, а потом освободилась комната в такой же коммуналке в этом же подъезде. Новый 1954 год мы встречали в собственном жилье. Комната в коммуналке после предыдущего показалась мне раем. На батарее у окна стояли круги с сушеной морковкой, картошкой, луком, свеклой. Была там, кажется, и капуста. Всего видов 4-5. Круги были толщиной 40-50 мм, а в диаметре около 40 см. Картошка, приготовленная из такого полуфабриката, была противной на вкус, но другой не было.

Приближался Новый 1954 год. Вскоре в левом углу поставили елку. Откуда в тундре ёлка, думаю я сейчас, но ведь стояла под самый 1954 год. Ёлочный крест забросали ватой. По-весили на неё кучу картонных и стеклянных игрушек (где взяли?), поверх елки набросали тонкие металлические (фольга) полоски дождя. Нашлась и ёлочная гирлянда, и вечером её вилку вставляли в розетку. Мне очень хотелось зажигать огоньки самому и мне это торжественно разрешали. Вскоре после новогодних праздников, которые ничем не запомнились (а телевизоров тогда не существовало, да собственно и телецентра еще не построили), я вступил в полосу зимних каникул. Взрослые уходили на работу, а я оставался дома. Совершенно не помню, чем был занят мой день, но книг у меня тогда ещё не было, до филателии я еще не дорос, может быть, рисовал (кисточки и бумага у меня были). Вот от этого безделья, полагаю, и сотворил я пожар. Собственно пожар получился скромный, так как моя любознательность: «А что будет, если сунуть в розетку вместо вилки от гирлянды полоски от елочного украшения – дождя?» - была очень быстро удовлетворена. Ёлка как-то быстро и почти незаметно для меня загорелась. И тут я от страха заорал. Буквально через минуту-две в комнату вбежал сосед, благо он работал по сменам и в этот день, скорее всего, отсыпался после ночной. Ситуацию он оценил быстро и правильно. Я от страха не видел, что он делал, как тушил, а может быть он меня вытолкнул из комнаты, но, через несколько минут обгоревшая елка была уже  не столь красивой, а пожар был потушен.

В воспоминаниях просторный и очень длинный универмаг на Гвардейской площади – в то время главной площади города. А напротив него точно такой же магазин-близнец под на-званием «Гастроном». Когда меня посылали за хлебом, я вынужден был, добираясь до хлебно-го отдела, пройти почти через весь магазин. Меня завораживали в отделе под названием «Бакалея» огромные сверкающие цветным лаком пирамиды красно-белых банок с крабами. Они стояли вдоль всей стены отдела и продавщицы на фоне этого сверкающего великолепия в белых крахмальных чепцах выглядели очень красиво. Точно такие же, только маленькие пирамиды стояли и в стеклянных витринах. А перед ними гордо стояли полулитровые бутылки с довольно блеклой этикеткой «Спирт питьевой». Больше в этом отделе купить было нечего. Так что крабов я тогда, можно сказать, наелся на всю жизнь.

Учеба в Заполярье для меня вряд ли чем отличалась бы от учебы в том же Чкалове. Школа была через дорогу наискосок. В классе нас было 34 человека, во всяком случае, на фотографии, подводящей итог 1-го класса, нас именно столько. Когда по радио объявляли, что на улице ниже минус 30 и учащиеся с такого-то класса по такой-то в школу не идут, то такой день назывался «актированным». Я в школу или не ходил, а если и ходил, то нас таких бывало человек 5-10. Такие уроки были как бы развлечением. Появились первые друзья. Один из них Валера Яхненко. Фамилия вроде бы украинская, но мне почему-то кажется, что все они прибалты, да и говорили они между собой, как мне казалось, на каком-то из прибалтийских языков. Но, скорее всего это были «западняне» или «западенцы» - т.е. западные украинцы, а их речь я по малолетству никак не мог отождествить с украинской мовою.
Прошло более 70 лет, а фамилия всплыла запросто. Знать впечатление он, а вернее его семья, произвели на меня сильное. Жил Валерка в соседнем доме, иногда заходил ко мне, а я у них побывал раза два-три. Поражала их большая 3-х комнатная, богато обставленная, квартира. Похоже, его родители, скорее всего отец, сидел в норильских лагерях за политику. Я удивился тому, что они жили в огромной квартире, которую им дала эта власть, а они её ненавидели. Налицо было непонятное мне  противоречие. Такой ненависти к власти я ни до, ни после не чувствовал. Она была у всей семьи. Только Валерик казался мне нормальным парнишкой, по странной прихоти судьбы оказавшимся в этом оазисе какой-то чистой злобы на советскую власть. Такие вот воспоминания, а вернее ощущения о том, какими могут быть люди.