Опалённые крылья Любви...

Евгения заметила Виктора на второй неделе учёбы в институте. Он сидел на последней парте в аудитории №317, где читали введение в философию, и смотрел в окно так, словно за стеклом разворачивалась не серая осенняя Москва, а какие-то важнейшие вселенские процессы. Он не участвовал в дискуссиях, не пытался понравиться преподавателям, не флиртовал с девушками. Он просто был обычным парнем... И в этом «просто был» заключалась такая мощная, такая безупречная самодостаточность, что Евгения почувствовала укол острого, почти болезненного интереса к нему...

Сама она никогда не была самодостаточной...

Её жизнь до института была долгой борьбой за видимость успеха. В школьные годы, она пухлая, застенчивая девочка с ранним, нелепо развившимся бюстом, который становился мишенью для похабных шуток мальчишек и язвительных комментарий подруг. Она научилась сутулиться, носить мешковатые свитера, становиться частью какой-то стены.
Быть такой невидимкой...
А потом, в шестнадцать, вдруг  случился бунт. Не драматический, с побегами из дома, а тихий, целенаправленный, методичный и неожиданный...
Она записалась в спортзал!

Не на фитнес для девушек, а на настоящий, пахнущий потом и железом, зал. Начала изучать питание, биомеханику, физиологию. Её тело, этот источник стыда, стало её  проектом. Объектом тотального контроля...

К девятнадцати годам от пухлой девочки не осталось и следа. Её фигура вызывала теперь взгляды, восхищённые и даже алчные. Широкие плечи, тонкая талия, упругие бёдра, как работа скульптора, доведённая до совершенства! Грудь, которую она когда-то ненавидела, теперь, даже  уменьшившись на три размера, но сохранила шикарную форму, и она стала предметом её гордости, как  идеальное сочетание генетики и труда. Она научилась смотреть в глаза, улыбаться открыто, носить обтягивающие платья. Она стала более видимой. Более чем видимой, а как то очень даже  заметной...

И вот эта заметность сейчас  наткнулась на каменную стену равнодушия Виктора!

Сначала это было даже забавно. Она садилась рядом с ним в столовой, громко смеялась с подругами, нарочито роняла ручку, чтобы нагнуться. Ноль реакции!
Она заводила разговор о теме лекций,  он отвечал односложно и погружался обратно в свои мысли. Она стала делать это целенаправленно, как  вызов, как  какую провокацию. Каждый день придумывала новый способ привлечь его внимание: новая причёска, духи со сногсшибательным шлейфом, случайные прикасания в коридоре...

Прошёл месяц. Два. Семестр...

Виктор оставался непробиваемым. Он жил,  как будто в  параллельной реальности, где существовали только философские трактаты, сложные математические модели, о которых он иногда бормотал себе под нос, и, как выяснилось, студийная звукозапись,  он носил с собой диктофон и записывал все  городские шумы. Евгения узнала это случайно, подслушав его разговор с единственным его приятелем...

Её интерес начал подогреваться лёгким раздражением, которое переросло почти в навязчивую идею. Почему он?
Потому что,  он был единственным, кто не смотрел на нее, не обращал пристального внимания. В её новой жизни, где каждый мужской взгляд скользил по её телу с восхищённой оценкой, его слепота стала просто какой-то драгоценной аномалией. А потом уже и  вызовом для нее! Она должна была заставить его увидеть её! Не просто посмотреть, а именно увидеть!
Признать её власть, её силу! И красоту вместе с грацией!

Её подруга Катя, циничная блондинка с острым язычком, говорила ей:

— «Жень, да брось ты этого зомби к чёрту! Он клинический дурак!
Ты ему вся в одном бикини явись, а он спросит, какая у тебя частота дыхания в состоянии покоя!».

Но Евгения не бросала...
Это уже  превратилось как бы в такой ритуал, в часть её дня. Утренний поиск его в толпе, выбор места в аудитории с расчётом угла обзора, вечерний анализ: что же  попробовать завтра? Она изучала его, как какую-то сложную, учебную программу. Узнала, что он живёт с бабушкой в старом районе, что родители где-то за границей, что он терпеть не может шумных компаний и обожает старый парк возле института, где подолгу сидел в полуразрушенной беседке с книгой...

Именно эту  беседку она и  выбрала полем для своего финального сражения...

Это случилось в конце октября...

Воздух уже звенел от предзимней колкости, листья под ногами шуршали сухим, печальным шорохом...

Евгения надела тонкое шерстяное платье персикового цвета, облегающее каждый её  изгиб, и лёгкое пальто нараспашку. Расчёт был прост: он сидит в беседке, она «случайно» прогуливается по парку, замёрзшая, ищет укрытие. Классика!

Она увидела его силуэт издалека. Он действительно сидел, укутанный в тёмно-синий шарф, и что-то писал в толстой тетради. Евгения замедлила шаг, сделала вид, что рассматривает оголённые ветви клёна, потом решительно направилась к беседке.

— Место тут есть свободное? — голос её прозвучал немного дрожаще, но это можно было списать на холод.

Виктор поднял голову. Впервые за всё время он посмотрел на неё целенаправленно. Не скользнул взглядом мимо, а именно остановил свой взгляд. Серые, очень светлые глаза изучали её лицо несколько секунд.

— Конечно, — произнёс он нейтрально и подвинулся, освобождая место на скамье.

Евгения села, сняла перчатки, вздрогнув от холода. Она ждала, что он снова погрузится в тетрадь. Но он не погрузился. Он продолжал смотреть. Взгляд его был  медленным, с почти клиническим, детальным, вниманием,  совсем не таким, каким смотрели на неё  другие мужчины. Он анализировал её! И вдруг этот взгляд спустился ниже. Остановился на её руках, сведённых на коленях, на переплетении пальцев. Потом поднялся к горлу, где билась немного видимая пульсация, к линии плеч, обтянутых тонкой шерстью. И, наконец,  к её груди...

Это не был взгляд какой-то похоти. Это было почти что открытие для него!
Удивление физика, обнаружившего новую, неучтённую частицу. Его брови чуть приподнялись, губы слегка разомкнулись. Он сейчас видел не просто «девушку с формами». Он увидел её тело. Сложное, выстроенное, почти архитектурное. Увидел широкие ключицы, обозначавшие каркас, упругость мышц под очень  мягким материалом, идеальную, почти геометрическую дугу груди, подчёркнутую вырезом платья...

Евгения почувствовала, как по её спине пробежал разряд. Не тепла, а жгучего  электричества. Триумф!
Сладкий, концентрированный, как чистый сахар. Он увидел её! Наконец-то!

— Холодно, — сказала она, и её голос звучал вибрирующе...

— Да, — согласился он, не отрывая взгляда. Потом словно очнулся. — Вы… Вы занимаетесь спортом?

Это была не догадка, а почти  констатация факта.

— Ага, — кивнула она, позволяя уголку губ дрогнуть в полуулыбке. — А ты?

— Я? Нет. Бегаю иногда...

Диалог этот был таким нелепым, но атмосфера в беседке сразу  сгустилась, стала вязкой и более  значимой. Ветер принёс несколько сухих листьев прямо к их ногам.

— Что пишешь? — кивнула она на тетрадь.

— Мысли, — он прикрыл ладонью страницу. — Бесполезный поток сознания!

— Не верю, что такой уж бесполезный...

Он снова посмотрел на неё. Теперь уже иначе. В его взгляде появился  какой-то интерес. Не просто визуальный, а познавательный. Как будто она превратилась из фона в интересный текст, который теперь обязательно  стоит прочесть.

Они проговорили ещё минут десять. О парке, о предстоящей сессии, о противной манной каше в столовой. Ничего в этом  существенного...
Но каждый его взгляд, каждый поворот головы в её сторону были для Евгении уже победами. Когда она встала, чтобы уйти, сказав, что замёрзла, он тоже поднялся.

— Можно я… провожу тебя до выхода из парка?

В его голосе прозвучала неуверенность, почти подростковая застенчивость. Это было так для неё восхитительно!

На следующий день он сам нашёл её взглядом в аудитории. Кивнул ей... Она ответила лёгкой, едва заметной улыбкой и отвернулась, делая вид, что полностью поглощена конспектом. Внутри всё просто пело...

Игра входила в новую фазу. Теперь он был уже заинтригован. Пойман ею... Следующий её шаг, по всем законам жанра,  дать ему приблизиться поближе... Разрешить начать ухаживания. Но в тот момент, когда он внутренне приготовился к этому, Евгения совершила неожиданный  разворот...

Она исчезла!
Не физически, конечно.
Но стала каким-то призраком, миражом. На лекции она садилась теперь  далеко от него, окружённая подругами. На его попытку поймать её взгляд отвечала рассеянным скольжением глаз по помещению, словно ища кого-то более интересного. В столовой она теперь была в компании какого-то очень  громкого Сергея с физфака, который явно за ней ухлёстывал. Евгения позволяла ему поправлять прядь её волос, смеялась его шуткам, наклонялась к нему так, что тот краснел до корней волос...

Виктор сначала ничего не понимал. Он пытался как бы  «случайно» столкнуться с ней в коридоре:

— Привет, Женя!

— Ааа, привет, привет, — бросала она через плечо, не замедляя шаг.

— Как дела?

— Нормально! — отвечала уже почти из-за угла.

Он написал ей как то сообщение в мессенджере вечером:

— «Сегодня на лекции было очень  интересно. Ты как думаешь, препод  прав насчёт несоизмеримости?»

Ответ пришёл через три часа:

— «Не думала даже!»

Её холодность была вовсе не агрессивной. Она была… почти  космической. Как будто он теперь был мелкой пылинкой, затерянной в пустоте её внимания. И эта пустота  сводила его сейчас с ума.

Всю предыдущую жизнь Виктор существовал в мире каких-то идей. Чувства, особенно такие примитивные, как влечение, он считал шумом, помехой для чистого мышления. Женщины были частью ландшафта, и  не более. Но тот взгляд в беседке… Он что-то в нём сломал. Он увидел не просто женское тело. Он увидел в нём волю. Дисциплину. Ту самую силу,  которой он поклонялся в абстрактных философских системах, воплощённую в плоти. Евгения из призрачного фона превратилась в самую настоящую, самую осязаемую реальность. А теперь эта реальность от него отворачивалась?

Он ловил себя на том, что на лекциях не слышит ни слова, а только наблюдает за её профилем, за тем, как она обкусывает кончик ручки, как перекидывает ногу на ногу. Он начал замечать детали: крошечную родинку над верхней губой, манеру поправлять волосы левой рукой, лёгкую хрипотцу в смехе. Он искал её в соцсетях, аккаунты её были закрыты, аватарки, как  абстрактные картины. Это ещё больше разжигало его  интерес. Она стала для него опять загадкой, которую нужно разгадать. Целью его желания...

И он решил действовать. По-своему. Методично и верно...

Он вычислил, что по средам она задерживается в библиотеке...

В библиотеке пахло старостью: пылью, тленом бумаги и слабым ароматом лаванды от саше, которое бабушка-библиотекарша клала в ящики с карточками.
По средам здесь было почти пусто. Евгения сидела в дальнем углу зала, за столиком у высокого окна, за которым медленно гасли сумерки. Она писала курсовую по социальной психологии, но мысли витали далеко от концепций этой «групповой динамики».

Она знала, что он придёт!
Это было неизбежно, как законы физики, которые она так уважала. Её отступление не охладило его,  она видела это по его взглядам, по тому, как он замирал, когда она проходила мимо. Его интерес превратился в одержимость. И это было именно то, чего она добивалась. Но теперь, когда цель была достигнута, внутри скреблись противные, острые когти сомнения:

— А что же дальше?

Шаги в почти полной тишине зала прозвучали,  как выстрелы. Она узнала их ритм,  неспешный, чуть шаркающий. Не оборачиваясь, почувствовала, как какая-то тень упала на её конспект. Сердце ёкнуло где-то в горле, но пальцы, сжимающие ручку, не дрогнули...

— Место свободно? — спросил его голос. В нём звучала не прежняя рассеянность, а твёрдая, почти стальная нота...

Евгения медленно подняла голову. Он стоял, держа под мышкой потрёпанный томик, и смотрел прямо на неё. Не изучающе, как тогда в беседке, а как то пристально. Будто отмеривал дистанцию...

— Вся библиотека свободна, — сказала она, махнув рукой вокруг. — Выбирай любое!

— Мне нравится этот стол. Вид хороший...

Он не спрашивал больше разрешения. Положил книгу на стол напротив и сел. Между ними лежали её учебники, блокнот, телефон. Целая баррикада...

Минуту царило молчание. Он открыл свою книгу, но не читал. Просто сидел, создавая своим  присутствием невыносимое напряжение. Она пыталась сосредоточиться на строчках, но буквы расплывались...

— Ты избегаешь меня, — наконец произнёс он. Это был совсем  не вопрос.

Евгения даже прикусила внутреннюю сторону щеки:

— Не думала об этом. Просто занята была!

— Враньё, — отрезал он спокойно. — Раньше ты всегда была занята тем, чтобы попасться мне на глаза. Теперь занята тем, чтобы этого не делать. Логический парадокс!

Она почувствовала, как по щекам разливается жар. Он говорил без упрёка, как будто констатируя погоду. И от этого было в тысячу раз унизительнее...

— Может, мне просто надоело, — сказала она, позволив в голосе зазвучать лёгкой скуке...

Виктор наклонился через стол, уменьшив дистанцию. Его светлые глаза в полумраке зала казались почти прозрачными:

— Надоело что? Играть со мной? Я не игрушка, Женя! Я человек. И ты добилась своего. Я тебя вижу. Вижу насквозь. Вижу эту… эту прекрасную, выстроенную тобой крепость. И вижу, как ты сейчас боишься, что кто-то в неё войдёт!

Слова его ударили точно в цель, в самое незащищённое место. Евгения откинулась на спинку стула, пытаясь сохранить маску равнодушия:

— Очень поэтично! Может, тебе на филфак перевестись?

— Не уходи от темы. Зачем ты это делала? Все эти месяцы? Чтобы доказать, что можешь всё? Чтобы потешить своё самолюбие?

Она молчала, глядя в окно, где зажигались первые огни. Вопрос, который она задавала себе сотни раз, звучал из его уст сейчас невыносимо грубо.

— Я не знаю, — наконец выдавила она, и это была чистая правда.

— Знаешь, — он откинулся, и в его позе появилась какая-то странная, почти отеческая усталость. — Ты хотела власти! Надо мной. Над всей ситуацией. Но власть,  она,  как радиация. Тот, кто её излучает, тоже получает дозу. Ты отравилась своей же игрой!

Он встал, взял свою книгу:

— Ладно. Не буду мешать. Играй дальше!
Но знай, что я понял все твои правила. И если уж сел за стол, то играю до конца!

И он ушёл, его шаги затихли в темноте между стеллажами. Евгения осталась сидеть, ощущая, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Триумф её рассыпался в прах. Он не был покорён. Он был… разоблачён. И теперь сам же  становился охотником...

Встречи в парке начались по его инициативе. Неожиданное сообщение в четверг вечером:

—  «Беседка. 20:00. Приходи, если не боишься!»

Она и пришла. Из вызова! Из страха. Из того странного магнетизма, что теперь исходил от него. Он ждал её, кутаясь в то же синее пальто, и смотрел
на огонёк зажигалки, которым поджигал сигарету. Евгения не знала, что он курит. В этом было что-то новое, чуть опасное даже...

— Пришла?, — констатировал он.

— Не бояться,  моё второе имя!, — бросила она, садясь на противоположный край скамьи.

Расстояние между ними было в метр, но казалось, что оно звенело сейчас, как натянутая струна.

Он долго молчал, курил, смотрел в темноту парка.

— Я понял твой алгоритм, — сказал он наконец. — Ты выстраиваешь свою стену. Красивую, прочную. И заманиваешь к ней людей. А когда они начинают эту стену обходить или ломиться в ворота, ты просто исчезаешь. Потому что тебе не нужны они. Тебе нужен их интерес к стене. К преодолению её. Как только интерес перестаёт быть интересом и становится… намерением, ты сама уже паникуешь...

— Ты много думаешь, — произнесла она, но её голос уже не был таким уверенным.

— Думать,  это всё, что у меня сейчас  есть. И  я думаю о тебе! О твоих руках. О том, какими они должны быть сильными. Чтобы такую стену построить...

И тогда он сделал то, чего она совсем не ожидала. Он отложил сигарету, пересел ближе. Не вплотную, но так, что его колено почти касалось её колена. И положил свою ладонь поверх её руки, лежавшей на холодном дереве скамьи.

Его прикосновение было тёплым, сухим, неожиданно твёрдым. Евгения немного замерла. Весь её внутренний мир, вся выстроенная система защиты содрогнулись. Она не отдернула руку. Не смогла. Это был вызов, но не агрессивный. Это было так  приятно...

— Видишь? — тихо сказал он. — Ты меня  не отталкиваешь. Ты даже  замерла. Как кролик перед удавом. Ты боишься не меня. Ты боишься того, что во мне проснулось из-за тебя!

Он медленно провёл большим пальцем по её костяшкам. Мурашки побежали по всей ее  руке, к плечу, к спине. Она чувствовала каждый его палец, каждую линию на его ладони.

— Я хочу тебя, Женя, — сказал он прямо, без всякой поэзии. — Не твою загадку. Не твою игру. Тебя. Эту вот… плоть и кровь, которая сидит сейчас и дрожит под моей рукой. И ты этого добивалась тоже!
Так почему же теперь тебя так  трясёт?

Она вырвала руку. Резко, почти грубо.

— Потому,  что ты стал навязчивым, — прошипела она, вскакивая. — Потому,  что ты всё неправильно понял!

— Ооо, я всё понял абсолютно правильно, — он тоже встал, блокируя ей путь из беседки. Он был выше, и теперь она вынуждена была запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты хотела огонь? Теперь получи! И не говори, что тебе холодно...

Он наклонился. Она думала, он попытается поцеловать её. Но вместо этого он прикоснулся губами к её виску. Просто прикоснулся... Шёпотом сказал ей, прямо в ухо:

— Следующий раз я не буду таким вежливым!

И он отошёл, пропуская её. Евгения выскочила из беседки, почти побежала по тропинке, пока не оказалась под ярким светом уличного фонаря. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Она прижала ладонь к тому месту на руке, которое он касался. Оно всё ещё горело...

Это была уже не её игра. Он переписал все правила. Игра стала взаимной. И смертельно опасной...

Она попыталась отступить снова. На неделю сделала себя абсолютно недоступной: не ходила в парк, отключала телефон по вечерам, на учёбе была окружена плотным кольцом подруг. Но это не работало. Теперь он преследовал её. Не буквально, конечно. Но его присутствие было вездесущим...

Он находил её в соцсетях через многочисленные фейковые аккаунты, лайкал её старые, скрытые от всех фотографии со времён спортивных соревнований. Он клал в её раздевалку в гардеробе института странные «подарки»: отполированный до зеркального блеска кусок гранита, пакетик с сушёным чабрецом, исписанную формулами салфетку. Однажды она нашла аккуратно сложенный лист бумаги в учебнике. На нём было написано одно слово:

— «Беседка».
И ниже: «22:00. Будь человеком. Доиграем?»

Евгения рвала эти записки, выбрасывала подарки, блокировала аккаунты. Но они появлялись снова. Его настойчивость была тихой, методичной, неумолимой. Как давление воды на дамбу...

И она сломалась. Не от страха. От любопытства. От того самого возбуждения, которое теперь щекотало её изнутри каждый раз, когда она ловила на себе его тяжёлый, обещающий взгляд. Он больше не смотрел на неё,  как на загадку. Он смотрел теперь, как на добычу. И это, чёрт возьми, заводило её больше, чем всё его прежнее равнодушие!

Она пришла в беседку в назначенный час. Он уже ждал её. На этот раз между ними не было никаких разговоров. Он просто взял её за руку и потянул к себе. Поцелуй был  требовательным, почти яростным. В нём была его вся накопившаяся за месяцы одержимость, злость, желание. Евгения ответила ему с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы, кусая ему губы почти  до крови. Это была битва, а не ласка...

Именно тогда, в густом мраке осенней беседки, он впервые попытался залезть ей под пальто, под платье. Его руки были холодными, движения  неумелыми, почти грубыми. Не от жестокости, а от нетерпения, от незнания...

Евгения резко отпрянула:

— Нет!

— Почему? — его голос звучал сдавленно, дыхание сбилось.

— Потому,  что я сказала нет!

— Ты же этого хочешь. Ты вся…

— Не важно, чего я хочу! — она выпрямилась, отодвигаясь от него. — Ты не получишь это вот так. Тем более за один вечер!

Он смотрел на неё, сжимая и разжимая кулаки. В его глазах бушевала сейчас буря,  обида, гнев, недоумение...

— Ты просто невыносима, — выдохнул он. — Ты,  как ребёнок, который требует игрушку, а когда её получает, ломает её...

— Может, ты и есть игрушка? — бросила она, пряча дрожь в коленях из-за этой дерзости. — Игрушка, которой надоело просто лежать на полке?

Он шагнул к ней, снова сократив расстояние. Его лицо было так близко, что она видела каждую пору на его коже, тень его ресниц.

— Хорошо, — прошептал он. — Хорошо, Женя. Буду играть по твоим правилам. Но имей в виду ,  у каждой игры есть своя цена. И твоя цена растёт с каждым днём!

Он повернулся и ушёл, оставив её одну в холодной, тёмной беседке. Она медленно сползла на скамью, обхватив себя руками. Тело её горело от его прикосновений, от поцелуя, от этой схватки. В голове стоял гул. Он был прав! Она хотела этого огня. Но теперь, когда пламя это так  разгорелось, она не знала, как его контролировать. И боялась обжечься насмерть...

С этого вечера их встречи в беседке превратились в странный, извращённый какой-то ритуал. Виктор назначал их всегда одним лаконичным сообщением. Евгения приходила, иногда из вызова, иногда из необъяснимой тоски, которая начинала сосать под ложечкой, если она пыталась не прийти...

Он больше не пытался вести задушевные разговоры. Он приходил, садился рядом, и его руки сразу начинали своё путешествие. Сначала будто невзначай: касался её колена, проводил пальцем по тыльной стороне ладони. Потом смелее: обвивал рукой её талию под пальто, прижимал к себе. Его губы находили её шею, ключицу, мочку уха. Он научился целовать так, чтобы у неё перехватывало полностью дыхание...

И каждый раз, когда его рука, холодная от ночного воздуха, пыталась залезть за пояс её брючек, под кофточку, чтобы коснуться кожи живота, внутренней поверхности бедра,  она останавливала его. Не всегда сразу. Иногда позволяла ему дойти до определённой черты, чувствуя, как всё её тело кричит от противоречия: желание и страх сплетались в тугой, болезненный узел...

— Нет, Виктор! Не надо так!

— Почему? — он всегда спрашивал одно и то же, и в его голосе всё больше звучало не желание, а раздражение, злость на эту преграду.

— Потому что не сейчас, я так не могу!.

— Когда тогда?

— Не знаю.

Он отстранялся, отходил на пару шагов, закуривал. В свете зажигалки его лицо казалось измождённым, немного заострённым.

— Ты издеваешься надо мной?, — сказал как то он однажды. — Это садизм какой-то. Дразнить и не давать!

— А ты,  что хотел? Чтобы я легла здесь, на мёрзлые доски, и раздвинула ноги? Ты ведь этого ждёшь, да? — в её голосе зазвенели истеричные нотки.

— Я жду хоть какого-то знака, что всё это не просто пытка! Что ты не кукла, у которой одна программа  «соблазнить и тут же  отказать»!

Они смотрели друг на друга в темноте,  два взбешённых, измученных существа, попавшие в капкан, который создали вместе...

Однажды, в особенно холодный ноябрьский вечер, он был грубее обычного. Его поцелуй был почти укусом, руки сжимали её бёдра так, что должны были остаться синяки.

— Хватит, — вырвалась она, отталкивая его.

— Не хватит! — он прижал её к стене беседки, своим телом пригвоздил на месте. Его дыхание пахло почти  гневом. — Я устал, Женя! Устал от этой херни! Ты втопила и увлекла меня, как дурака, а теперь дразнишь, как собаку куском мяса! Дай мне хоть что-то! Хоть намёк, что я не просто твой клоун!

В его глазах стояли слёзы. От бессилия. От унижения. И в этот момент Евгения почувствовала не победу, а острую, режущую жалость. И ещё больший страх. Потому что увидела,  он больше не контролирует себя. Игра вышла из-под контроля...

Она мягко, но настойчиво отстранила его:

— Виктор, отпусти. Пожалуйста!

Он отпустил.
Отпрянул, как от огня, и провёл рукой по лицу:

— Чёрт. Прости. Я не хотел…

— Я знаю, — тихо сказала она. — Пойдём, проводи меня до метро. Сегодня хватит...

Они шли молча. Он не держал её за руку. Когда она исчезла в свете станции, он ещё долго стоял на улице, кутаясь в пальто, не в силах сдвинуться с места. Он понимал, что теряет себя. Его упорядоченный мир рухнул, и на его месте осталась только одна навязчивая идея,  она. И он ненавидел её за это. И желал сильнее, чем когда-либо и  что-либо в своей жизни...

А Евгения, едущая в полупустом вагоне, прижала лоб к холодному стеклу. Внутри была пустота. И страх. Она добилась того, чего хотела: он был одержим, он страдал, он был у её ног!
И это было так ужасно! Потому что вместе с его страданием пришло осознание её собственной жестокости. И понимание, что остановить это теперь может быть ещё страшнее, чем продолжать дальше...

Пустота внутри Евгении после той ночи не проходила. Она превратилась в холодное, звенящее пространство, где эхом отдавались его слова:

— «Ты издеваешься надо мной?».

Она больше не ходила на лекции. Лежала в своей комнате в общаге, уставившись в потолок, и перебирала в памяти каждый их диалог, каждый взгляд. Игра, которая начиналась,  как забавный квест, как способ доказать свою силу, обернулась медленным, мучительным убийством,  его души и её собственного покоя!

Она как-то увидела его только издалека, один раз, в коридоре института. Он шёл, глядя прямо перед собой, с каменным, непроницаемым лицом. Исхудавший, с синяками под глазами. Он больше не был тем рассеянным мечтателем. Он был почти  призраком. Её же  творением!
И это зрелище вызвало в ней не триумф, а волну такой тоски и стыда, что она отвернулась, чтобы не закричать...

Катя, видя её состояние, пыталась вытащить её «в люди», но Евгения отмахивалась. Единственное, куда она иногда ходила по вечерам,  это та самая беседка. Теперь уже одна ходила...
Она садилась на холодное дерево, курила его забытые тут тогда сигареты (она научилась даже этому), и думала. Думала о своей выстроенной крепости, о стене, которую она так тщательно возводила из своих мышц, дисциплины, своей холодности. Стена была эта  прекрасна. И абсолютно пуста! За ней не было ничего. Только страх,  страх быть той самой пухлой, неуклюжей девочкой, которую когда-то дразнили. Страх, что если её увидят настоящей, полюбят настоящую, а потом разочаруются, тогда  она не переживёт этого!

А он…
Он не пытался любить её настоящую. Он даже не знал её. Он был одержим миражом, фантомом, который она же для него и  создала. Но в его одержимости была страшная, искренняя правда. Он бился о её стену в отчаянии, с кровью на руках. И он был единственным, кто захотел пробиться туда  вовнутрь. Даже если причина была не в любви, а в слепом, яростном его желании обладать ею...

И однажды, сидя в беседке и наблюдая, как снег, первый в этом году, начинает медленно, лениво падать на почерневшие доски, она всё поняла. Прозрела с ледяной ясностью. Она боялась не его. Она боялась себя!
Боялась того, что может тоже всё  чувствовать. А чувствовала она… Боже, она чувствовала всё!

Его боль стала её болью. Его одержимость,  её тюрьмой. Его лицо, его руки, его голос,  они жили в ней, под кожей, в каждом ударе сердца. Это и была та самая «доза радиации», о которой он говорил. Она отравилась им, Виктором!

И, как это ни парадоксально, в этом отравлении родилось что-то настоящее. То, чего она боялась больше всего. Любовь! Не та, что с первого взгляда, а та, что прорастает из общей боли, из взаимного уничтожения и понимания. Она уже любила его. Любила того замученного, одержимого, потерянного человека, которого сама же и создала. И это было ужасно. И это было единственной правдой...

Ей нужно было всё это сказать ему. Остановить это безумие. Взять на себя такую ответственность. Отдать ему не своё тело,  как приз или уступку, а отдать себя. Со всеми страхами, со всей жестокостью, с этой внезапной, разрывающей грудь нежностью. И попросить прощения. За всё!

Дрожащими руками она достала телефон. Снежинки таяли на экране. Было уже поздно, почти одиннадцать. Она набрала его номер, который знала уже  наизусть, но ни разу ему не звонила.

Он ответил почти сразу, как будто ждал этого.

— Алло... — Его голос был глухим, каким-то усталым.

— Виктор, это я...

На том конце короткая пауза, шум дороги на заднем плане. Он был сейчас, видимо,  за рулём.

— Что случилось?

— Я… Мне нужно тебя видеть! Сейчас. Я в беседке!

— Опять игра, Женя? — в его тоне прозвучала горечь. — Не сегодня, пожалуйста. У меня нет сил сейчас!

— Это не игра! — выкрикнула она, и голос её сорвался, в нём послышались слёзы. — Виктор, пожалуйста, приезжай! Это важно. Я… я всё поняла. Я была ужасной. Жестокой, глупой, слепой. Я…

Она замолчала, собираясь с духом, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы:

— Я люблю тебя. Я, кажется, очень давно тебя люблю. И я так боюсь, и так виновата перед тобой. Прости меня! Пожалуйста, приезжай. Я буду ждать. Я… я готова! Готова быть с тобой. По-настоящему готова!

Тишина в трубке была абсолютной. Даже шум дороги куда-то исчез. Потом он тихо, сдавленно выдохнул:

— Ты… это серьёзно?

— Да. Клянусь! Больше никаких игр. Приезжай. Я жду!

Она услышала, как он резко вздохнул, и в его голосе впервые за много недель прорвалось что-то живое, хрупкое, почти детское:

— Я… я уже еду! От тёти из гостей. Я через двадцать минут буду... Жди меня. Жди обязательно!

— Буду ждать тебя! Приезжай! Слышишь?

— Слышу. Я… я тоже тебя..., — он запнулся, будто боясь произнести это слово. — Люблю...
Скоро увидимся!

Он положил трубку. Евгения опустила телефон, прижала его к груди. И заплакала. От облегчения, от страха, от уже какой-то надежды. Снег падал всё гуще, укутывая беседку в белый, чистый покров. Казалось, всё можно начать заново. С чистого листа. Она сидела и ждала, кутаясь в пальто, смотря на часы. Каждая минута теперь тянулась целую  вечность...

Через пятнадцать минут её телефон взорвался звонком. Незнакомый номер какой-то...

— Алло? — спросила она, сердце тут же  ёкнуло от дурного предчувствия...

— Алло? Алло, здравствуйте! — взволнованный женский голос, перекрываемый шумом сирены и криками на заднем плане. — Этот Ваш номер был последним звонком в телефоне… в телефоне молодого человека… тут авария… на Ленинградском шоссе…

Мир вокруг Евгении замер... Звуки,  шелест снега, скрип веток,  исчезли. Остался только этот голос, пронзающий барабанные перепонки ледяной иглой.

— Что?.. Что случилось?.. — её собственный голос показался ей чужим, доносящимся, как  из какого-то глубокого колодца.

— Крупная  авария, машина влетела в столб… «скорая» уже здесь, но… — голос на том конце дрогнул. — Девушка, Вам лучше приехать. Скорее. Его документы здесь… Виктор, да?..

Евгения не помнила, как сорвалась с места. Как бежала по обледеневшим дорожкам парка, падала, поднималась, не чувствуя ударов. Как ловила первую попутную машину, почти бросаясь под колёса, и громко  кричала водителю адрес. Всё плыло перед глазами, как в страшном, немом кино.

Она примчалась на то место. Синие мигалки полицейских и «скорой» разрезали ночь, окрашивая падающий снег в адские цвета. Искорёженная красная машина, вмятая в бетонную опору путепровода, казалась скульптурой из кошмара. Стекло, пластик, тёмные пятна на снегу…

Она рванулась к машине, но сильные руки полицейского остановили её.

— Нельзя, девушка. Вы родственница?

— Я… я его… — слова застряли в горле. Она  была никем...
Ни женой, ни невестой, ни даже официальной подругой. Она была только причиной всего этого. — Я ждала его. Он ехал ко мне!

Её подвели к «скорой». Дверь была открыта. Внутри, на носилках, лежал он. Бледный, неестественно маленький, с закрытыми глазами и кислородной маской на лице. Медик что-то делал с капельницей. Лицо Виктора было странно спокойным, почти умиротворённым. Только ссадина на виске и капля засохшей крови у уголка губ...

— Виктор… — прошептала она, и её голос был похож на стон раненого зверя.
Его веки чуть дрогнули. С огромным усилием он приоткрыл глаза. Свет фонаря «скорой» упал в его зрачки. Он увидел её. Узнал. И в его взгляде, мутном от боли и шока, не было сейчас ни упрёка, ни гнева. Там была только бесконечная, вселенская усталость. И что-то ещё. Что-то, от чего у Евгения сердце разорвалось на части...

Он медленно, с титаническим усилием, пошевелил пальцами правой руки, лежавшей поверх одеяла. Приоткрыл ладонь. Сделал слабое, едва заметное движение, будто пытаясь её поймать, дотянуться. Или отпустить...

Потом его глаза снова закрылись. Медик резко сказал: «Всё, поехали!» и захлопнул дверь.
«Скорая» с воем сирены рванула в ночь, увозя его тело, его последний взгляд, её несказанное «люблю» и неслучившееся «прости»...

Евгения осталась стоять на окровавленном снегу под мерцающими синими огнями. Полицейский что-то говорил ей, спрашивал, нужна ли помощь. Она не отвечала. Она смотрела вслед удаляющимся огонькам, пока они не растворились в белой пелене снегопада.

Он ехал к ней. Он мчался, услышав, наконец,  те слова, которых ждал все эти мучительные месяцы. Он был счастлив в тот последний миг перед ударом. Или нет? Может, он просто спешил, не глядя на дорогу, ослеплённый этой неожиданной победой?

Это не имело сейчас никакого значения... Она сказала. Он поехал. Он разбился. Прямая, чудовищная причинно-следственная связь, которую уже никогда не разорвать!

Виктора не довезли...
По дороге у него остановилось сердце...

Об этом ей сказал полицейский...

Она не поехала тогда в больницу. Что бы она там сказала? Его бабушке, его родителям?
«Я та самая стерва, которая довела вашего мальчика до безумия, и он разбился, радуясь, что я наконец его пожалела»?

Она вернулась опять в парк. В ту  беседку. Снег уже запорошил следы их бесчисленных встреч, их споров, их поцелуев. Села на то самое место, где он впервые разглядел её фигуру. Где он пытался залезть ей под юбку. Где она произнесла в трубку слова, которые оказались для него таким вот смертным приговором.

Она сидела там до рассвета, пока снег не укрыл её с головой белым саваном. Она не плакала. Слёзы застыли где-то внутри, образовав вечную мерзлоту на месте души. Она просто сидела и смотрела на дорожку, по которой он больше никогда не придёт к ней...

Она отдала бы ему всё в ту ночь. Всю себя. Со всей своей болью, страхом, наконец-то,  прорвавшейся нежностью. Она бы научилась любить его  по-настоящему. Она бы заслужила его прощение. Она бы спасла его...

Но не успела...

Единственным подарком, который она ему успела сделать, стала его гибель. И это был финальный, абсолютный выигрыш в её ужасной игре. Выигрыш, от которого хотелось выть, рвать на себе волосы и куда-то исчезнуть...

Рассвет застал её там же... Сидящую, окаменевшую, покрытую инеем. Как памятник собственной жестокости и глупости. Как страж у входа в пустую беседку, где навсегда остался только призрачный шёпот его несбывшихся слов и нерастраченного желания.

Она так и не отдалась ему. Она успела только убить его.
И эта несостоявшаяся близость, этот оборвавшийся на полуслове их диалог стали её вечным наказанием. Потому что,  мёртвых не вернуть!
А вина живой неискупима!
И с этим ей теперь жить...