Сделать первыми последних. Нонна Слепакова

Увлечение авангардом в его сегодняшней, вторичной, тупиковой версии, общий упадок читательского интереса к поэзии, в котором виноваты не столько читатели, сколько сами поэты с их отказом от поэтического смысла, рифмы, ритмики, строфики и знаков препинания, “насущное и полезное”, “промышленные заботы”, на которые сетовал еще Баратынский, мстительное презрение следующего поколения — андерграунда — к “печатавшимся”, “разрешенным” при советской власти поэтам — все это отодвинуло поэзию Нонны Слепаковой на второй план. Но настоящие стихи обладают едва ли не волшебной способностью возвращаться из забвения, обретать вторую жизнь. Нет ни одного замечательного поэта, который был бы пропущен, забыт, канул в небытие. Время убирает жуликов и самозванцев и выводит на авансцену тех, кто этого заслужил подлинностью врожденного таланта, ответственностью и надежностью своего поэтического труда. Знание об этом непреложном законе помогает жить  (А. Кушнер)

ОЧЕРЕДЬ

Чем медленней хожу, тем более бегу,
Ушедших торопливо нагоняя,
Хоть лезу на рожон и ждать от них могу
За долгую задержку — нагоняя.
Их опыт площадной и лестничный язык
Разрух, очередей и коммуналок
Передо мной опять воочию возник
И не обиден более, но жалок.
За чем они стоят в раю или в аду?
Чем хвастаются после, отоварясь?
С ехидным торжеством, когда я подойду,
Мне скажут: “Вы последняя, товарищ”.
“Товарищ”, не товар, отнюдь не “госпожа” —
Мне “госпожа” звучит не лучше “суки”, —
Меж мертвых и живых не жажду рубежа,
Таящегося в пышном этом звуке.
Не то чтобы хочу, о младости стеня,
Совково называться по-простому,
Но, видимо, ничем не выбить из меня
Старинной тяги к равенству Христову.

Я просто к ним иду, их выкормыш-птенец,
И после промедлений многолетних
Степенно стану в хвост, гордясь, что наконец
Сумела сделать первыми последних.


После войны

Они сумели выжить — выползти
В забытый мир белья и чая,
Смесь недоверия и лихости
Пред этим миром ощущая.

И вскорости шкапы семейные
Во мгле беспамятно-уютной
Укрыли сбруи портупейные,
Планшеток целлулоид мутный,
А также гимнастерки мятые,
Что сохраняли два-три круга:
Проплешины белесоватые,
Где орден ввинчивался туго.

Разменной явью окруженное,
Позабывалось всё, что было.
Лишь ночью сердце обнаженное
Ползло, прицеливалось, било,
Хватало радости мгновенные
С оглядкой, словно на привале...
И женщины послевоенные,
Робея, шрамы целовали.


Имя

Я помню, как назвали Нонною
Меня впервые на мосту.
Конфету — корочку лимонную —
Я все ворочала во рту.
Мы с мамой встретили знакомого.
Он покурил и позевал,
И вдруг торжественно и холодно
Меня по имени назвал, —
Назвал уверенно и полностью,
На буквы делая нажим...
И это имя было, помнится,
Каким-то строгим и чужим:
Все уменьшительными, близкими
Тогда звала меня семья.
...Оно звучало как-то издали,
Как будто это и не я.
И почему-то одиноко
Внезапно стало. В этот миг
Снежинка тонкая с наскока
Легла ко мне на воротник.
Я огляделась виновато.
Мне показалось: я одна
И через мост идти куда-то
Самостоятельно должна.

Ранний час

Хорошо тебе со мной, со мной?
А на улице темно, темно!
Свист милиции ночной, ночной
Долетает к нам в окно, в окно.

Хорошо тебе со мной, со мной?
А на улице светло, светло!
А на улице пустой, пустой
Дворник шаркает метлой, метлой.

А на улице пустой, пустой —
Час, наверное, шестой, шестой…
Как ты думаешь, любимый мой,
Не пора ли мне домой, домой?



Последние минуты

Кончалось всё у нас — поездка и любовь.
Трудились мы в такси над болтовнею вялой,
Что, дескать, может быть, когда-нибудь да вновь
Всё будет ничего, кто знает, а пожалуй,
И очень даже ничего себе!
Так мы обманный ход искали в несудьбе.

На улицу мою — в изогнутый рожок —
Мы плавно по кривой вкатились на машине.
А улицу в тот час закат холодный жег.
Уступы крыш блеснуть всей ржавчиной спешили,
А стены — всем своим чумазым кирпичом…
Под беспощадным розовым лучом
Тянулися ко мне изнывшие в разлуке
Суставы сточных труб, брандмауэры, люки.

И стыдно стало мне, что улицы моей
Не тронул старый лоск, ни современный глянец,
Что неуместнейше ты выглядишь на ней —
Точь-в-точь взыскательный, злорадный иностранец.

И стыдно стало мне, как будто я сама
Так улицу свою нелепо искривила,
И так составила невзрачные дома,
И так закатный луч на них остановила.

Мы вышли из такси, и тотчас, у ворот,
Весенний льдистый вихрь освобожденной пыли
Ударил нам в лицо, пролез и в нос, и в рот…
Окурки трепетно нам ноги облепили,
И запах корюшки нас мигом пропитал,
Чтобы никто уже надежды не питал.

И стыдно стало мне, как будто это я
Тлетворным ветерком в лицо тебе дохнула.
Я дверь в парадную поспешно распахнула —
И стыдно стало мне, что лестница моя
Лет семь не метена и семьдесят не мыта,
Что дверь щербатая и внутренность жилья
Неподготовлены для твоего визита.

И стыдно стало мне за улицу, район,
За город, за страну, за всё мое жилище,
Где жизнь любви — да что?! — любви последний стон
Обставлен быть не мог красивее и чище.

…Когда же ты, в дверях составив мой багаж,
Мне руку целовал с почтением брезгливым,
Как у покойницы; когда же ты, когда ж
Рванулся из дверей движеньем торопливым —
То стыдно стало мне, что слишком налегло
И стиснуло меня пустое приключенье,
Что, в лифте ускользнув, смеешься ты в стекло,
Летучее свое лелея облегченье.


Подсобка

Топчан, плакаты, ветошь с блеском сала.
За стенкой — крики потные: спортзал.
"Я помню все, что было", — я сказала.
"Раз помнишь, значит, было", — он сказал.
Но поцелуй уж не вбирал, как прежде,
А словно бы выталкивал вовне,
Когда без всех одежд во всей одежде
Слились мы на мосластом топчане.
Я, воскрешая стиль былого счастья,
Шептать пыталась что-то горячо,
Но он сказал: "Ты что, пришла общаться?"
Заткнулась я, не дошептав еще.
Как в старину — и пригнанно, и пылко
Мы ожили — и пережили сласть,
Да некая оборванная жилка
В самом дыханьи нашем не срослась.
И доносилось: "Шагом марш — на брусья!
Жим, вис и мах!" — командовал спортзал.
Сказала я: "Что было — не берусь я
Запоминать". — "Взаимно", — он сказал.


НЕУДАЧНЫЙ ПОРТРЕТ

Носил художник брюки узкие,
Из Петергофа привозил
Слова прелестные, французские –
«Пленэр», «пломбир» и «Монплезир».

Но я не буду про художника.
В тот летний день, давным-давно,
Порывы лёгонького дождика
Моё жемчужили окно,
И я позировала тщательно
И тщетно. В детской простоте
С натугой думала о счастии.
Чтоб лучше выйти на холсте.

А живописец, пародируя,
Клонил пытливое чело.
Наверно, так его любила я,
Что получиться не могло.
То выходило слишком в точности,
То – непрояаленным пятном…
Или ещё сосредоточиться
Я не умела на одном?

Мне до сих пор ещё неведомо,
Повинны краски или кисть,
Или того мгновенья не было,
Которое остановись?..


РАЗГОВОР С ДУШОЙ

Я говорю по вечерам
С душой моей ранимой,
Всегда, всегда для новых ран
Господом хранимой.

– Душа моя, не убывай!
Плыви своим теченьем!
Сама себя не убивай
Осмысленным теченьем!

Я не хочу, чтобы заглох
В забавах и обидах
Ни твой неощутимый вздох,
Ни твой неявный выдох!

Всплывай наверх, скрывайся вглубь,
Не застывай навечно,
Как зеркальце у мёртвых губ,
Сияя безупречно.


МЕЧТА

Как-нибудь, когда-нибудь,
Вырвавшись на волю,
Мы с тобой направим путь
К лесу или к полю.

Время даром не губя,
Двинемся тропою.
Я возьму с собой тебя,
Я возьму с собой себя,
Чтобы быть с тобою.

Ну, а ты возьмёшь сачок,
Удочку и мячик,
Потому что дурачок,
Потому что мальчик.