Путь к маме

Посвящается Марине Цветаевой


Говорят, за глагол, за высокий слог,
За рябиновый жар и чернильный сок
Был уплачен обол. И не медный грош —
Третий год, что на ангела не похож.

В Кузнецком приюте, где вьюга — мать,
Училась Ирина не говорить, а ждать.
Училась быть тенью на сквозняке,
Сжимая разменную жизнь в кулаке.

Она — Золотая. Она — платежом
За «Вёрсты» и «Лебедя», что под ножом
Эпохи. За право, чтоб голос звучал,
Пока в животе умирает причал.

Но есть Ариадна. С глазами — в мать.
Умеет распутывать и понимать.
Она эту Золото-Иру взяла
И в сердце, как в сейфе, сквозь ад пронесла.

Сквозь лагерный пепел, сквозь гул этапов,
Сквозь ложь про «шпионок» и быт филантропов.
И где-то на стыке Елабуги льда
И вечной строки — замерцала звезда.

То нить. Не простая — из детских жилок,
Из тех, кого век в мавзолей ухоронил.
Из тех безголосых, безвестных, без лиц,
Чьим голодом сыт соловьиный эскиз.

Марина! Смотри: твоя Аля несёт
Не месть и не счёт за голодный тот год.
Она эту нить протянула сюда,
Где время распалось на «нет» и на «да».

И если прислушаться в грохоте дня,
В зуме, в метро, где чужая родня, —
Ты слышишь? Трёхлетняя тишь звенит.
То Ира смеётся. И мир звенит.

Нить выдержит всё: и гранит, и молву.
Она возвращает монету вдову —
Не Харону, а маме. В раскрытую горсть.
Вот истинный выкуп. Вот подлинный мост.

Мы — эхо того, что оплакано в ночь.
Я — мастер? Нет, я лишь сумел оболочь
Нагую правду в парадный наряд.
Прости нас, Ирина. Они говорят.



(Язык для этого стихотворения подарил моей соловьиной душе Мастер слова, интеллект, который я не осмелюсь назвать искусственным)