Бег ради будущего

Я долго сомневался, стоит ли мне поднимать эту тему в своих воспоминаниях. С одной стороны, есть такие события в жизни, которые тревожат твою душу, мешают тебе спокойно жить, требуют оценить их, чтобы поставить окончательную точку в размышлениях и дать, наконец, оценку своему давнему поступку. С другой стороны, если ты пишешь документальную прозу и не хочешь приукрашивать свои поступки в те далекие времена, то можно незаметно перейти невидимую черту благоразумия и написать такое, что может быть расценено читателем как эксгибиционизм. Естественно, что этого мне совсем не хочется.

После всех метаний я все-таки решил об этом написать и закрыть вопрос окончательно. Ну что ж, приступим. За время обучения в военном училище у нас было несколько десятков дисциплин или, говоря простым языком, предметов. По ним была предусмотрена различная форма отчетности. Ты мог изучать какой-то предмет один семестр, сдать по нему экзамен и со спокойной душой забыть. Были предметы, на которые выделялось так много часов, что по ним читали лекции три семестра, и нам приходилось три раза сдавать экзамены. Среди этого многообразия был один предмет, который в плане отчетности стоял особняком, это физическая культура, или на армейском жаргоне — физподготовка. Стояла она в учебном плане целых шесть семестров, с первого по третий курс. Я не знаю, случайное ли это совпадение, или так было задумано, но период занятия физподготовкой совпадал с временем, которое мы провели на казарменном положении. У нас было два занятия в неделю по два академических часа. Между завтраком и обедом по расписанию было на нашем жаргоне три «пары». Причем расписание было составлено так, чтобы служба медом не казалась. Типичный вариант был такой: первая «пара» - лекция, вторая «пара» - физподготовка, третья «пара» - практические занятия. Перерыв между парами составлял 15 минут. За это время нужно было переместиться из учебного корпуса в спортивный зал, переодеться в тесной раздевалке и построиться в зале. После окончания «пары» нужно было совершить те же действия в обратном порядке. Может кому-то будет это неприятно читать, но я должен отметить, что когда в учебной комнате собирались 28 курсантов после 2 часов занятия спортом, амбре было еще то! Такова была наша училищная действительность — душевые в спортивном комплексе не были предусмотрены.

На кафедре физподготовки, естественно, имелись учебные планы, в которых было детально расписано, сколько академических часов выделено на тот или иной раздел: силовые упражнения на перекладине, упражнения на параллельных брусьях и т. д. Часть учебных часов отводилась на тренировочные занятия, на выработку навыков, а часть на сдачу контрольных нормативов. Эти нормативы имели градации, соответствующие той или иной оценке. Я сейчас уже не помню точные значения, но ориентировочные цифры могу привести. Для примера — подъем силой на перекладине. На «пятерку» - 9 раз, на «четверку» - 7 раз и на «тройку» - 5 раз. Результаты сдачи этих нормативов являлись внутренней «кухней» кафедры физподготовки, никакие данные в учебный отдел факультета не передавались. В общей сложности за шесть семестров нужно было сдать полтора десятка различных нормативов. В конце третьего курса результаты сдачи всех нормативов за три года обучения суммировались, и курсант получал официальный зачет, а зачетная ведомость передавалась в учебный отдел факультета. Здесь не учитывались оценки по отдельным упражнениям, ты мог сдать их все на «тройки», и получить общий зачет.

Учебный отдел выполнял свою часть бюрократической работы и передавал «заготовку» в отдел кадров училища. Там готовили приказ, в котором пофамильно были перечислены все курсанты, которые переведены на четвертый курс. Приказ подписан Начальником училища — все, можно пить шампанское. После этого всем нам раздали отпускные билеты, и мы отправились в честно заработанный отпуск.

Я описал всю теорию этого процесса, а теперь нужно спускаться на грешную землю и описывать произошедшие события. Скажу честно, что мне очень не хочется этого делать, против этого восстает мое самолюбие. Но, взялся за гуж — не говори, что не дюж. Дело в том, что я оказался единственным человеком на курсе, который не получил зачет по физподготовке, так как не сдал норматив по кроссу на 3 км. Естественно, моей фамилии не было в приказе о переводе на четвертый курс.

Конечно, я знал, что при обучении в вузах у студентов могут быть долги, или как в народе говорили - «хвосты». Им давали определенное время, чтобы рассчитаться с долгами, в противном случае отчисляли из института. Но как это будет в случае не обычного предмета, по которому нужно проштудировать учебник и сдать экзамен, а в моем случае, когда нужно обладать определенными качествами — силой и выносливостью, - я не представлял. Вот с такими растрепанными мыслями в голове я и уехал в отпуск. На душе было тревожно.

Я не могу не вставить здесь ремарку. Были у нас на курсе такие индивидуумы (я думаю, что они были в любом училище необъятного Министерства Обороны), которые не то, чтобы смотрели на мир через розовые очки, но по крайней мере ни о чем не беспокоились и всегда были в хорошем настроении. Дело в том, что они знали — в любой жизненной ситуации достаточно отправить отцу телеграмму из четырех слов: «Срочно приезжай, у меня проблемы». Через пару дней проблема растворялась в воздухе, и можно было точно также спокойно жить дальше. Я не могу написать «к сожалению», так как это был бы уже не я, а совсем другой человек, просто констатирую факт, что я не относился к числу этих индивидуумов. Все свои проблемы в жизни я должен был решать самостоятельно.

По возвращении из отпуска меня вызвал начальник курса, и у нас состоялся нелицеприятный разговор. Вот тут я и узнал, во что я вляпался. По закону после третьего курса заканчивалось наше проживание в казарме, следующие два года мы должны были жить в «общежитии казарменного типа». Я взял эти слова в кавычки, так как это было дословно написано в неком приказе Министра Обороны. Не знаю, к сожалению или к счастью, у военного ведомства не нашлось ресурсов, чтобы построить для курсантов 4 и 5 курсов подходящее здание. При социализме экономика плановая, если в плане на эту пятилетку строительство общежития не предусмотрено, то его можно построить только в следующей пятилетке. Выход был найден такой — курсантам в звании рядовых было предоставлено право на круглосуточное пребывание вне территории части, а также «право» жить в городе на частных квартирах. На все, про все выделялось 95 рублей в месяц, за эти деньги нужно было снимать квартиру, обеспечивать себя питанием, оплачивать проезд в городском транспорте и еще какие-то мелочи, которые и не упомнить.

Начальник курса популярно объяснил мне, что раз ты не переведен на 4-й курс, то ты остаешься на казарменном положении до тех пор, пока не разделаешься со своими долгами перед кафедрой физподготовки: «Иди прямо сейчас и договаривайся с начальником кафедры, как ты будешь сдавать зачет». Мое ближайшее будущее постепенно стало проясняться, на этот счет я не испытывал никаких иллюзий. И пошел я в указанном мне направлении. Начальником кафедры физподготовки был майор Петраков, вот перед его ясные очи я и явился. Доложил по форме о цели моего визита и выслушал его «отеческие» наставления: «Я даю тебе на подготовку к сдаче норматива по кроссу ровно один месяц. Даже если ты сдашь зачет раньше, то приказ по личному составу делается один раз в месяц, все равно до 1 октября тебя на 4-й курс не переведут. Вот, я записываю у себя на календаре, что 30 сентября в 16 часов ты прибываешь на кафедру для сдачи норматива. Все ясно?» Мне ничего не оставалось, как упавшим голосом ответить: «Так точно!» На этом моя аудиенция была закончена, и я пошел назад в казарму.

То, что мне сказал начальник курса: «Остаешься на казарменном положении», - это нейтральная фраза, она требует пояснений. Я не знаю причин этого, но в 1970-1971 учебном году та казарма, в которой я провел три года, не использовалась для размещения курсантов. Фактически спальное помещение использовалось как склад. Вся мебель, а это двухъярусные кровати, тумбочки, табуретки и прочая мелочь были разобраны и ровными, аккуратными штабелями уложены в разных местах казармы. Начальник курса сказал мне: «Собери себе кровать, поставь ее вот здесь, недалеко от моего кабинета - это будет твое пристанище на ближайший месяц». Так я и сделал, собрал кровать положил на нее матрас и все остальные постельные принадлежности, рядом поставил тумбочку и табуретку. Вот здесь мне предстояло прожить месяц. Это сейчас, в свои 76, я знаю, что человек привыкает ко всему, даже к тюрьме, а тогда мне было очень кисло. Мы еще не знали популярного сейчас термина — депрессия.

Второй вопрос, который требовал решения, это «организация посещения столовой». Многие читатели удивятся — а какие могут быть проблемы в этом вопросе? Но вопрос не так прост. В нашем училище у начальства была маниакальная страсть. Основное передвижение «личного состава» происходило по треугольнику «казарма-столовая-учебный корпус» или по тому же маршруту в обратном порядке. Передвигаться разрешалось только строем, одиночное хождение категорически запрещалось. За выполнением этого требования следил лично комендант училища капитан Курин. По бокам описанного выше маршрута росли густые кусты. Так вот, комендант прятался в кустах, чтобы «перехватить» курсантов, нарушающих запрет одиночного хождения. В данном случае фраза «прятался в кустах» - это не литературный оборот, он действительно целиком прятался в растительности, чтобы его за пару метров не было видно. В самый последний момент он выскакивал из кустов и хватал нарушителя за рукав, чтобы тот не мог убежать. А дальше шло требование предъявить «Военный билет» и занесение в «черные» списки. За неделю этой «охоты» Курин мог отловить пару десятков нарушителей. В наказание они в выходной день, когда их более счастливые однокурсники идут в увольнение, должны прибыть на плац и часа полтора заниматься строевой подготовкой. Любимое развлечение коменданта было заставлять курсантов ходить строевым шагом, то есть при каждом шаге со всей дури лупить сапогами  по бетонным плитам.

Если обрисовать обстановку в целом, то в училище нам, курсантам, разрешалось одиночное хождение только с 14:30 до 15:00, когда по распорядку дня было так называемое личное время. Да и куда я мог сходить в это время? Если только на почту, чтобы получить десять рублей, которые мне присылали родители примерно раз в два месяца. Да еще рядом с почтой находился маленький военторговский магазин, там можно было купить зубную пасту «Поморин» за 30 копеек. Вот и все мои маршруты.

Естественно, курсанты, которые хоть раз попадали на эти занятия по строевой подготовке, испытывали лютую ненависть к капитану Курину. Рано или поздно у кого-то должно было не только появиться желание, но и придуман способ как это сделать. Однажды ночью на подходе к курсантской столовой напротив того места, где любил прятаться в кустах Курин, прямо на асфальте аршинными буквами белой масляной краской был написан следующий текст: «Курин — коэффициент умственного развития исключительно низок». Утром мы так называемыми взводными колоннами идем на завтрак. Поворачиваем налево ко входу в столовую, и все, кто в строю идут правофланговыми, видят эту надпись. Хохот был такой, что в окнах столовой звенели стекла. После этого в училище начался шмон, выражаясь народным языком. Но конспирация была на высочайшем уровне, и начальство не смогло найти исполнителя этого приговора.

После описанного выше читателю стало понятно, что в одиночку я никак не мог дойти от казармы до столовой. Эту проблему нужно было как-то решить, и я обратился к начальнику курса. Он решил ее по военному, я должен был пройти означенный путь в строю одного из младших курсов нашего факультета. Причитающееся мне продуктовое довольствие приплюсовали к этому курсу, так что завтракал я  в столовой вместе с ними. Несколько сложнее было с обедом, отзанимавшись 6 академических часов со своим курсом, я должен был бежать на то место, где этот младший курс строился чтобы идти в столовую. Но ведь могли быть накладки, или наш преподаватель отпустил курсантов на 1-2 минуты позже, или тот курс построился на минуту раньше и ушел. Одним словом, сплошная нервотрепка, как у Карло Гольдони в пьесе «Слуга двух господ».

В нормативе на сдачу кросса на 3 километра был заложен один нюанс, который при неправильном подходе мог принести большие неприятности. В табличке было две графы, одна предназначена для сдачи зачета в военной форме, другая — для сдачи зачета в спортивной форме. Выбор формы был предоставлен сдающему, кафедре было все равно — или мы будем оценивать тебя по первой графе, или по второй. Значения нормативов были подобраны так, чтобы сдать их было одинаково тяжело хоть в той форме, хоть в этой. Точных значений я, естественно, не помню. Разница была около 30 секунд. В военной форме надо было пробежать дистанцию за 12 минут, а в спортивной — за 11 минут 30 секунд. Причем понятие «военная форма» было весьма условным. Достаточно было снять сапоги и портянки, надеть носки и советские кеды за 3 рубля 70 копеек, и вот ты уже в спортивной форме.

Человек так устроен, что если есть возможность где-то схитрить, то большинство из нас этим воспользуется. Возможность для хитрости состояла вот в чем. Повседневная форма курсантов предусматривала яловые сапоги. А у солдат роты охраны были кирзовые сапоги. Яловые сапоги были гораздо тяжелее, чем кирзовые. Самые хитрые из нас накануне сдачи этого норматива шли в казарму роты охраны и находили солдата с одинаковым размером обуви. А дальше — дело техники, на один день менялись сапогами. Преподаватели кафедры или этого не замечали, или делали вид, что не замечают. Подмена сапог давала сдающему гандикап примерно 20-25 секунд, что значительно упрощало сдачу норматива. К сожалению, этот хитрый вариант для меня не подходил — я носил обувь 44 размера. Полагаю, что во всей роте охраны 1-2 бойца имели такие сапоги. Да и как-то брезгливо было одевать обувь с чужой ноги, неизвестно, насколько тот человек соблюдал гигиену. Вот таким образом у меня и созрело решение сдавать норматив для спортивной формы.

Не могу не сказать о своем эмоциональном состоянии во время этого месяца. Во время плановых учебных занятий скучать и грустить было некогда — все мыслительные ресурсы были направлены на усвоение учебной программы. А предметы на четвертом курсе были очень серьезные, если будет возможность, я об этом расскажу подробнее. А вот когда я вечером поднимался на третий этаж казармы и заходил в спальное помещение, которое было превращено в склад военного имущества, и в котором стояла непривычная тишина, то мне становилось трудно сдерживать свои эмоции, я ощущал себя настоящим изгоем в нашем военном социуме. Но я собирал свою волю в кулак и говорил себе: «Я это выдержу, выполню поставленную задачу».

Вот что меня окружало в эти дни. Теперь непосредственно о подготовке к сдаче зачета. Совершенно очевидно — чтобы быстрее бегать, нужно тренироваться, то есть бегать. И бегал я почти каждый день, можно сказать, бегал до изнеможения. Если выйти из нашей казармы и повернуть налево, то достаточно было пройти небольшой пустырь, поросший чахлыми кустиками, и вашему взору открывался наш училищный стадион. Беговая дорожка стадиона, как и положено по руководящим документам, составляла точно 400 метров. А вот вокруг стадиона пролегала трасса для кросса. Один круг — это ровно 500 метров. Следовательно, для преодоления дистанции 3 км. нужно было «накрутить» 6 кругов. За много лет тренировок полчищами курсантов была вытоптана ясно видимая тропинка, так что сбиться с пути было невозможно. Я приходил на стадион во время, свободное от занятий, снимал сапоги, надевал кеды, свое нехитрое имущество оставлял на лавочке, которая символизировала трибуну для зрителей. После этого делал разминку, чтобы разогреть мышцы, и — вперед! Но просто бегать — этого недостаточно. Нужно же как-то контролировать свои результаты. Эх, в те годы еще не было электронных наручных часов с цифровой индикацией и встроенным секундомером. Я приспособился так — подносил наручные часы к лицу и замирал как статуя, ждал когда секундная стрелка окажется точно напротив цифр «12», и в этот момент срывался с места и начинал свою борьбу с пространством и временем. Когда, накрутив шесть кругов, я пробегал мимо воображаемой линии «старт-финиш», нужно было быстро поднести часы к лицу и зафиксировать результат. Конечно, точность моих измерений была невелика, в пределах 3-5 секунд — но и за это спасибо. Я имел представление о том, сколько секунд мне нужно еще сбросить, чтобы уложиться в норматив.

Так продолжалось весь месяц, я медленно, но методично сбрасывал секунду за секундой, приближаясь к нужному мне результату. Не могу не отметить один интересный момент. Наш скудный курсантский паек не был рассчитан на такую трату калорий, какая требуется для ежедневного кросса на 3 километра. Вместе с тем, как сокращались секунды в моем результате, сокращались и килограммы в моем теле. В конце месяца я взвесился на весах, которые стояли в раздевалке спортивного зала, и они показали 67 кг. И это при моем росте 180 см! Со стороны я выглядел доходягой, курсантская форма на мне болталась. Такова была цена, которую мне пришлось заплатить за зачет.

Быстро или медленно, но сентябрь закончился. 30 числа точно в назначенное время я прибыл на кафедру и постучался в кабинет начальника: «Товарищ майор, курсант Арбичев для сдачи зачета прибыл». Петраков встал из-за стола и выглянул в преподавательскую комнату. Там сидел молодой гражданский преподаватель, который совсем недавно окончил институт физкультуры. Вот ему начальник кафедры и поручил принять у меня норматив. Он взял механический секундомер на длинной ленточке, ручку с тетрадкой, и мы вдвоем направились в сторону стадиона. По мере того, как мы приближались к объекту, мое волнение усиливалось — я прекрасно понимал важность момента. Когда мы подошли к месту старта, я как и раньше переобулся и изобразил этим, что я в спортивной форме. Фамилию этого преподавателя я не помню, отложилось только, что он не был вредным или злым, я понимал, что он не будет специально меня заваливать. Мне было дано несколько минут на разминку. Я сделал нужные упражнения со всем возможным усердием и подошел к преподавателю: «Я готов». Встал на линию старта, весь мысленно собрался и замер. Преподаватель проверил секундомер, привел его в исходное состояние и дал мне отмашку.

Так начался мой бег ради жизни. Чтобы показать нужный результат, одного фанатического желания было мало — нужно было правильно распределить силы по дистанции и не выдохнуться раньше времени. Правильно говорят, что на длинные дистанции бегают не только ногами, но и головой. После каждого круга преподаватель называл мне промежуточный результат, и я мог ориентироваться. После каждого оглашенного результата мне становилось понятно, что я бегу, не имея никакого запаса. Поэтому на последний круг я ушел, зная, что теперь экономить силы уже нельзя, теперь нужно выложиться по полной — или пан, или пропал. Когда я бежал последние метры до финиша, у меня уже начало темнеть в глазах. После финиша у меня было такое дыхание, что я не мог ничего сказать и только вопросительно смотрел на преподавателя. Тот подозрительно долго смотрел на секундомер и после паузы, которая показалось мне вечностью, изрек: «В общем… сдал». Радости моей не было предела — я это сделал! Немного придя в себя, я снова переобулся, и мы пошли в сторону кафедры. Из разговора я понял причину замешательства моего оценщика. У советского секундомера цена самого мелкого деления составляла одну десятую секунды. Если самый кончик стрелки указывал на просвет между соседними делениями, то нужно было определить, к какому из них он находится ближе. Вот после этого и оказалось, что я прибежал точно на норматив, у меня в запасе не было даже одной десятой.

Когда мы вернулись на кафедру, мой «опекун» зашел к начальнику вместе со мной и доложил, что норматив по кроссу на 3 километра сдан на оценку «удовлетворительно», но в данном случае этого достаточно. Петраков заполнил зачетную ведомость и вручил ее мне: «Неси ее в учебный отдел, а я сейчас им позвоню, предупрежу». Так я понес свою «путевку в жизнь» полковнику Полеваеву. Пробыл я в учебном отделе недолго, они сделали еще один документ, который я отнес дальше, в отдел кадров. А самое главное — Начальник училища должен был подписать приказ о моем переводе на четвертый курс. Во время этих хождений мою грудь прямо распирало от счастья — неужели с сегодняшнего дня я больше не буду изгоем? Еще нужно было выполнить некоторые бюрократические процедуры — с завтрашнего дня снять меня с довольствия, внести меня в ведомость, чтобы я с 1 октября получал денежное содержание в размере 95 рублей!

Я вернулся в казарму и доложил начальнику курса «о проделанной работе». Он совершенно искренне поздравил меня — я был у него на хорошем счету, так как не доставлял  неприятностей. Но эту ночь я должен был еще провести в казарме, так как пропуск мне обещали выдать только на следующий день. Но, как вы сами понимаете, спать я ложился совершенно с другим чувством, нежели в прежние дни, с ощущением одержанной победы. Оставались еще хозяйственные дела — нужно было подготовить к перевозке на частную квартиру зимнюю форму, парадную форму и прочую мелочевку.

На следующий день, 1 октября, как и было обещано, мне выдали пропуск, и после напряженного трудового дня, а в данном случае, после учебного дня вдвоем с Вячеславом Клочко я вышел через КПП училища, с гордостью показав пропуск контролеру, и мы направились в сторону улицы Ленина, на автобусную остановку. Так вот он какой — воздух свободы!

                * * *

Казалось бы, эпилог написан, и на этом история закончилась? Отнюдь. Весь этот месяц, пока я жил в казарме, превращенной в склад, я каждый день ругал и укорял себя: «Как можно было до этого допускать? Неужели нельзя было больше бегать раньше, а не тогда, когда жареный петух клюнул. Ты что, не мог преодолеть свою лень?» Я был зол на себя, хотя в свое оправдание могу сказать, что я никогда не отлынивал от нагрузок, наоборот, я весьма добросовестно относился к занятиям по физподготовке. У нас на курсе были совсем другие примеры: были ребята, которые при сдаче норматива по кроссу могли на один круг спрятаться в кустах, отдохнуть, а потом бежать дальше вместе со всеми.

Человек может давать оценку каким-то событиям только на основе той информации, которой он владеет. Если по прошествии времени он получит новую информацию, то может изменить свою оценку рассматриваемых событий. Перенесемся из 1970 в 1996 год. В нашу семью пришло большое горе — в возрасте 63 лет скоропостижно скончался отец моей жены Иры Михаил Савельевич. Пришел домой с ночной смены, попил чаю и лег спать. И не проснулся, врачи вынесли вердикт «внезапная остановка сердца». Он всю сознательную жизнь летал, был военным летчиком, естественно, каждый год проходил ВЛК. И вот такой конец. Тут я сильно призадумался. В свои 46 лет у меня были некоторые, назовем их так, симптомы, которые намекали, что хорошо бы показаться врачу. Но мы, мужчины, в своей массе не любим ходить по врачам, а, тем более, не любим выполнять их рекомендации.

Мы с Ирой устроили семейный совет, и она полностью поддержала меня в том, что надо бы обследоваться. Хочу отметить на полях, что за 21 год службы в 30-м Институте я ни разу не был в госпитале на обследовании, при том, что у нас была своя поликлиника, и с точки зрения бюрократии этот вопрос решался гораздо проще, чем в других обстоятельствах. Выбрав для себя удобный день (я работал по скользящему графику), поехал на консультацию к кардиологу. Этим специалистом в военной поликлинике был врач пенсионного возраста Афанасьев. Я до сих пор вспоминаю его с большим уважением, он был и отличный специалист, и просто отзывчивый человек. Я честно все ему рассказал о своих страхах и попросился в госпиталь на обследование. Он отнесся к моим проблемам с пониманием, выполнил все необходимые формальности и оформил мне направление. Через несколько дней, когда появилось место в кардиологическом отделении, я ехал в город Красногорск. Надо сказать, что находившийся там госпиталь имени Вишневского высоко котировался в нашей офицерской среде, практически наравне с Центральным госпиталем имени Бурденко.

Когда я обустроился в своей палате и начал изучать окрестности, выяснилась одна особенность, о которой я не могу не рассказать. Если представить пейзаж этого места, то мы увидим три больших здания, соединенных крытыми переходами на уровне второго этажа. По этой картинке можно было видеть, как развивался госпиталь. Самое левое здание было наиболее почтенного возраста, видимо, с него и начинался госпиталь. В центре стояло типичное для советской архитектуры конца 60-х, начала 70-х годов здание. А вот справа находился корпус, в котором я «поселился», и о котором я хочу рассказать подробнее. С первого взгляда становилось понятно, что «это» проектировали не советские архитекторы и строили не советские строители. И действительно, на прогулке я увидел памятную доску, гласившую, что данное клиническое здание построено по межправительственному соглашению Российской Федерации и Турецкой Республики примерно за год до описываемых событий. В отделении царил беспрецедентный для меня уровень комфорта. Двухместные палаты по своему оснащению соответствовали средней европейской четырехзвездочной гостинице, а в конце крыла, которое занимало отделение, за специальным тамбуром были две VIP-палаты, в одной из которых лечился… депутат Государственной Думы. Я больше скажу, однажды я поднимался в лифте лицом к лицу с Кобзоном!

Все познается в сравнении. Через пару лет я попал в этот же госпиталь, только в хирургическое отделение, которое находилось в другом корпусе — советской постройки. Это было небо и земля!

Ладно, хватит о грустном. Вернемся к нашему организму. В кардиологии есть стандартный перечень обследований, которые должен пройти каждый поступивший. Первое, которое имеет отношение к теме моего рассказа, это в просторечии именуемое велоэргометр. Тебя, как космонавта, обклеивают датчиками, далее садишься на тренажер, ноги ставишь на педали. Тебе показывают деление на шкале прибора и объясняют, что педали надо крутить с такой силой, чтобы стрелка показывала точно на это деление. Всю эту процедуру повторяют несколько раз для разного уровня нагрузок и видят, как при этом «фунциклирует» сердце. Из результатов этого обследования следовало, что пациент регулярно спортом не занимается, и его сердце слишком обостренно реагирует на физические нагрузки. Но в этом не было какого-то криминала — подумаешь, у нас миллионы мужчин среднего возраста не занимаются спортом.

Следующим у меня было ультразвуковое исследование. Я хоть по образованию и не имею отношения к медицине, но опыт научного сотрудника подсказывал мне, что от этого обследования будет зависеть многое. В назначенное время прихожу в кабинет УЗИ, очереди никакой нет, и я сразу захожу в маленькую комнату. Меня встречает небольшого роста стройная брюнетка средних лет. Она командует мне, что делать, я выполняю ее указания, и начинается священнодействие. Я примерно представлял себе, сколько по времени занимает это обследование, но врач прервала процедуру раньше и раздраженным тоном сказала: «Одевайся, пойдем на другой аппарат». Я не понял, в чем дело, но вынужден был подчиниться. Пришли мы в другой кабинет, эта комната была гораздо больше первой. В ней стоял полумрак, окна были закрыты плотными шторами. В центре комнаты, рядом с кушеткой стоял некий аппарат размером с комод. Я разделся и лег на кушетку, а врач села к монитору и включила это чудо техники. Аппарат тихо зажужжал вентиляторами. Это все напомнило мне обстановку в ТЭЧ полка в комнате для обслуживания самолетных РЛС. На этом приборе врач «вошла во вкус» и долго исследовала меня в разных ракурсах. В какой-то момент она резко сказала: «Пролапс!» Чисто фонетически это слово звучит неприятно и напоминает удар хлыста. После того, как она все закончила, попросила меня подождать в коридоре. Через несколько минут она вынесла папку с моей историей болезни, и я направился назад в отделение. Врачи очень не любят, когда пациенты ухитряются прочитать что-то из своей истории болезни. Это приводит к тому, что они начинают задавать лечащему врачу каверзные вопросы, на которые им бывает трудно ответить. Поэтому при походах в другие отделения иногда даже используют папку, с маленьким замочком. Я таким стремлением не страдал, мне можно было доверять медицинские документы в раскрытом виде, мой жизненный принцип был — умножающий знание умножает печаль.

С этим диагнозом я встретился первый раз в жизни и даже не догадывался, насколько он опасен, и надо ли по этому поводу расстраиваться. Но это еще был не весь диагноз, там в тексте присутствовали такие слова, как «регургитация» и «фиброз». Здесь я должен сделать некоторые медицинские пояснения, иначе не будет понятно последующее повествование. Любой врач за это описание может меня раскритиковать, я пишу своими словами в самом упрощенном виде. Между предсердием и левым желудочком находится митральный клапан. Когда желудочек расслаблен, клапан открыт, и кровь поступает из предсердия в желудочек. Когда желудочек сокращается, клапан закрывается, и кровь из него поступает в аорту. Но так работает здоровое сердце. При пролапсе в фазе сокращения желудочка створки клапана закрываются не полностью, и часть крови возвращается назад в предсердие. Процесс обратного (ненормального) движения крови и называется регургитацией. Если часть крови не попадает в аорту, то все органы и ткани будут получать меньше крови, чем им положено. Вот так выглядит «картина маслом» в самых общих чертах.

Когда я еще вынашивал замысел этого рассказа у себя в голове, в определенный момент у меня возник вопрос — а может быть та ситуация, когда я с неимоверным трудом сдал норматив по кроссу на 3 км, связана не только, да и не столько с моими недоработками, но и с определенными проблемами моей сердечно-сосудистой системы. Действительно, по физкультурным учебникам бег относится к интервальным видам спорта. Я здесь не буду раскрывать понятие этого термина, желающие легко найдут материал по этому вопросу. Для моего рассказа важно, что для того, чтобы выполнить определенную работу, мышцам надо доставить конкретное количество кислорода. А этот кислород несет кровь, которую перекачивает сердце. На этом круг моих размышлений замкнулся, и я увидел вполне четкую картину. Но в этой «четкой» картине была одна очень серьезная неувязка. Зачет по кроссу я сдавал в 1970 году, а информацию о проблемах с сердцем я получил только в 1997 году. Если спросить любого врача, можно ли судить по обследованию, проведенному сегодня, как себя чувствовал пациент 27 лет назад, он в лучшем случае рассмеется, а может и покрутить пальцем у виска.

Однако мне очень хотелось получить для себя хотя бы приблизительный ответ на возникший вопрос, и я начал читать популярную медицинскую литературу. Как следователь, который ведет запутанное дело, я внимательно относился к каждой мелочи. Первый тезис, который я решил внимательно изучить и обдумать, гласил, что пролапс может быть как врожденным, так и приобретенным. Итак, первый вариант — врожденный. У меня есть рассказ «Военное детство», в котором я описывал службу отца на «точке». В этом рассказе я забыл упомянуть о том, что за неполных четыре года мама ни разу не водила меня к врачу, просто не было такой возможности. Можно сказать, что я рос «медицинским беспризорником». Меня поставили на учет в детской консультации, только когда отца демобилизовали, и наша семья вернулась в Вильнюс. Правда, кое-что интересное о том периоде поведать я могу. По результатам первого посещения врача не могу сказать, что меня признали доходягой, но определенное отставание от сверстников в физическом развитии отметили. Что последовало дальше, я хорошо помню - мне прописали знакомые всем препараты. В назначенное время мама звала меня на кухню. На кухонном столе уже стояли две бутылочки, на одной было написано «Рыбий жир», на другой - «Сироп из шиповника с витамином С». Сначала мама наливала в чайную ложку рыбий жир и совала мне в рот. Я без всякого энтузиазма, морщась,  глотал эту противную жидкость, но деться было некуда. Затем в качестве награды я получал чайную ложку сиропа. Сироп был очень густой и нехотя вылезал из бутылки. Зато во рту он ощущался очень сладким, прямо как мед.

Так что об этом варианте развития событий (врожденный пролапс) я ничего определенного, к сожалению, сказать не могу.

Второй вариант — приобретенный пролапс. В этой статье было два нюанса, на которые я обратил внимание. Первый — заболевание может развиться достаточно рано, даже в подростковом возрасте, второй — пролапс может стать следствием перенесенного заболевания, как его осложнение. На этом месте я начал вспоминать свое детство и юность — не было ли у меня чего-то похожего.

И я все вспомнил. Об этой истории я хочу рассказать подробно, чтобы закрыть тему и никогда больше к ней не возвращаться. Зимой 1968 года, когда я учился на втором курсе, в Латвии бушевала эпидемия печально известного гонконгского гриппа. Не обошла она стороной и меня, в результате чего я попал в лазарет училища. В лазарете, как мне помнится, было всего две палаты: одна для офицеров, и вторая — для курсантов. Количество больных стремительно увеличивалось, а вслед за ним в курсантской палате устанавливали все новые и новые двухъярусные кровати. Через пару дней набралось нас, болезных, в лазарете под 30 человек. Даже у нас, молодых здоровых мужчин, болезнь протекала очень тяжело — с высокой температурой и прочими «прелестями». Через 4-5 дней начали потихоньку выписывать тех, кто явно пошел на поправку, и наша палата начала пустеть. Но у меня проходил день за днем, а перелом не наступал — держалась высокая температура. Однажды на утреннем обходе лечащий врач, рыжеволосая женщина лет сорока со строгим характером, после осмотра и очередного изучения моей истории болезни нахмурилась и тихо пробормотала: «Кажется, я тебя упустила». Но я-то слышал, как она это сказала, и до сих пор помню. Затем она послала меня срочно сделать рентгенографию грудной клетки. Рентген подтвердил ее опасения — началась вирусная пневмония. Не буду описывать подробности, скажу только, что в общей сложности я пробыл в лазарете почти месяц. За то время, которое я пробыл в стационаре, в училище началась зимняя сессия. Мне принесли мои конспекты и учебники, и я, превозмогая плохое самочувствие, готовился к очередному экзамену. В день экзамена санитарка приносила в палату мою курсантскую форму, я переодевался и шел «сдаваться». За меня «болел» весь лазарет. Когда я приходил с экзамена, меня сразу спрашивали: «Сколько?» - и я с гордостью показывал растопыренную пятерню. За меня все радовались, как за сына.

Когда я достаточно окреп, и пару дней прожил с нормальной температурой, мне сделали контрольный рентген, сказали: «Все хорошо», - и отправили в казарму. Но это не конец истории. Если человека, которого три недели лечили от тяжелой пневмонии, через пару дней отправить на утреннюю зарядку с голым торсом, то организм может не адаптироваться. Короче, на следующий день после выписки я опять почувствовал температуру. Отпросился у командира и пошел в лазарет. Рыжеволосая врачиха была на своем месте, и я рассказал ей о своей беде. Я не зря писал о ее свирепом характере. Конечно, я ее, отчасти, понимаю, среди солдат встречаются симулянты, которые не прочь отдохнуть в лазарете от тягот службы.

Но нельзя всех стричь под одну гребенку. Она повела меня в сестринскую. Это была большая комната с минимумом мебели. Она взяла табуретку, поставила ее посреди комнаты и сказала мне: «Раздевайся до пояса и садись». Когда я это выполнил, она тщательно протерла спиртом мне подмышки, так же тщательно протерла два термометра и поставила под каждую руку. Сама села на стул в метре от меня и засекла время. Она пристальным взглядом смотрела на меня, чтобы я, не дай бог, не совершал руками каких-то подозрительных движений. Прошло назначенное время, она своими руками вынула оба термометра и посмотрела их показания. Оба термометра имели одинаковые показания, и они были не в норме! Мне показалось даже, что она заскрежетала зубами от злости. Но делать нечего, врач сказала медсестре оформлять историю болезни, а сама направилась в свой кабинет. Вот так я загремел в лазарет еще дней на десять. Я хочу высказать свое мнение по этому поводу. Когда гонконгский грипп перешел в осложнение, по-хорошему нужно было переводить меня в госпиталь. В Риге находился Штаб ВО, поэтому там был большой хорошо оснащенный окружной госпиталь. Но врачи не любят переводить пациента в вышестоящее медицинское учреждение: с одной стороны, переводить - это расписаться в собственном бессилии, с другой стороны, может выясниться, что ты напортачил (назначил неправильное лечение). А так я оказался крайним во всей этой истории. 

Хочу закрыть тему состояния медицины в училище окончательно, чтобы уже никогда больше к ней не возвращаться. В одном из своих рассказов я подробно описывал случай, когда мне в санчасти училища ни за что (по ошибке) вырвали здоровый зуб. Тогда я просто рассказал об этом без комментариев. А теперь мне хочется изложить, что я об этом думаю. Журналист и писатель Юлия Леонидовна Латынина неоднократно в эфире повторяла сентенцию: «Систему характеризует не ошибка, а реакция на эту ошибку». Эту фразу надо понимать так, что система должна, во-первых, признать свою ошибку, во-вторых, совершить определенные действия по ее исправлению или хотя бы по минимизации ее последствий. Применительно к моему случаю надо понимать так, что может случиться так, что врач-стоматолог, находясь в крепком уме и добром здравии, удалил здоровый зуб. Это первая часть случая. А что он сделал для минимизации последствий? Ни-че-го! Как порядочный человек и грамотный специалист, он должен был направить меня в зубопротезное отделение окружного госпиталя, а там бы уже разобрались с мостами, коронками и прочими деталями. А благодаря его бездействию я всю жизнь промучился с этой челюстью.

После всего описанного выше я задаю себе совсем не риторический вопрос, могли ли приобретенные за годы пребывания в казарме медицинские проблемы с сердцем и легкими повлиять на то, что я с таким трудом получил зачет по физподготовке? Сейчас, по прошествии стольких лет, я считаю, что да, могли. Если попытаться одной фразой резюмировать все написанное выше, то я считаю, что военное училище танковыми гусеницами прошлось по моему здоровью, последствия чего я ощущаю до сих пор.

P.S. Пока я писал первую часть этого рассказа, мне не давал покоя один вопрос. Почему я целый месяц спал в гордом одиночестве в казарме, в которой не так давно проживали 160 курсантов? С первого дня пребывания в училище я не только знал теоретически, но и видел своими глазами серьезный недостаток площадей как жилых, так и учебных. По моим сегодняшним рассуждениям выходило, что мы перешли на четвертый курс и ушли жить на частные квартиры, а в нашу казарму должен был поселиться личный состав только что принятого первого курса. У меня не сходились концы с концами, я уже начал думать, что я что-то путаю, что в действительности все было совсем не так. В таких мучениях прошла целая неделя, после чего мой мозг сдался и достал из глубин памяти следующую информацию. Начиная с 1967 года три ежегодных приема распределялись следующим образом: на первый факультет («Самолет и двигатель») принимали офицеров со средним техническим образованием, на второй («Авиационное оборудование») и третий («Радиотехническое оборудование») факультеты принимали гражданскую молодежь. А именно бывшая гражданская молодежь и жила три года в казарме. Но в 1970 году в это положение было внесено изменение: на Радиотехнический факультет стали принимать офицеров со средним техническим образованием. Вот таким образом одна казарма оказалась свободной и дала мне приют на целый месяц — очень непростой период в моей не только военной службе, но и жизни в целом. Только после этого я успокоился — значит я ничего не путаю, и память меня не подводила.

13 апреля 2026 года