Увидеть Париж и умереть

— Вот ироды! — сказал Иван вслух, выпутывая из силков уже мёртвую птицу.
«Должно быть это Митька Семёна Стругова или же кто чужой забрёл сюда. Встрену этого Митьку, выверну ухо — всё расскажет!» — уже про себя подумал он. До села оставалось не больше версты, уже доносился до него лай собак и бо;тало* чьей-то припозднившейся коровы. На тайгу, не спеша, наползала темнота. За спиной послышалось чьё-то тяжёлое дыхание. «Ещё какой-то дуролом мне в попутку». — успел подумать он и, оглянувшись, увидел буквально в трёх шагах от себя медведя. Бурого, с клочьями светло-бурой шерсти, свисающих с худых боков. А зверь уже оттолкнулся и прыгнул на свою жертву. Иван еле успел отпрыгнуть вправо и инстинктивно выхватил свой охотничий нож из чехла на поясе.
— Гражданин! Ты что, не знаешь, что с таким оружием нельзя везде ходить? — задержал его как-то милиционер в райцентре.
— Ты-то тут ходишь и страшнее шавки из подворотни ничего не видал, а пистолет при тебе. А я живу в тайге и не хочу встретить зверя голыми руками. Ступай себе своей дорогой. — ответил он милиционеру и пошёл дальше.
— Смотри у меня! — услышал он за спиной.
— Смотрю, смотрю.
Медведь, тем временем, встал на задние лапы и пошёл на Ивана.
— Дамка! Белка! Трезор! — вовсю глотку закричал он, призывая своих собак, в надежде, что они его услышат.
«Эх, рогатину бы сейчас! Посмотрел бы я на твои потроха!», — думал он, отступая назад и продолжая кричать собакам. Медведь махнул лапой, выдрал клок телогрейки, но Иван устоял и продолжил отступать к старой ели, намереваясь спрятаться за ней. Но зверь как будто понял его и неожиданно сделал такой отчаянный бросок, что Ивану пришлось упасть влево с кувырком. Однако, в последний момент когти медведя вцепились в правый карман телогрейки. Иван в отчаянии, с размахом полоснул ножом по огромной лапе, и зверь взревел от боли, выпустил телогрейку. Но не успел Иван вскочить, как оказался в объятиях медведя.
— А вот х.. тебе! Подыхать будем вместе!!! — взревел он от боли и отчаяния, всадил нож по самую рукоятку в живот зверя, вспорол его до самой грудины, чувствуя, как тот рвёт в клочья на спине телогрейку вместе с мясом, как длинные его когти уже вонзаются в рёбра.
По тайге разнёсся рёв двух равных по силе раненных зверей, к которому примешался бешенный взахлёб лай трёх собак, рвущих медведя со всех сторон…

* бо;тало — самодельный колокольчик из консервной банки на шее коровы.

— Мотька! Запрягай коня! В больницу… — это всё, на что хватило сил Ивана, чудом добравшегося до своего двора.
Матрёна выскочила из дома и обомлела, увидев мужа, лежащего на животе посреди двора, кровавое месиво вместо его спины и верных собак, мечущихся вокруг хозяина и лающих на всю округу, будто призывающих всё село на помощь.

Очнулся Иван уже утром в районной больнице, неудобно лёжа на животе. Спина огнём горела, будто её кромсали докрасна раскалёнными ножами. Матрёна дремала, сидя рядом на стуле.
«Какого хрена она тут сидит! Коровы не доены, пастуху не отданы! Ладно, птицу ребятня накормят», — думал он, заглушая боль такими думами.
— Мотя! Ступай домой! Тут без тебя обойдёмся, — проговорил он, сдерживая стон.
Матрёна встрепенулась, вскочила.
— Ваня! Слава тебе, Господи! Я уж не чаяла, проснёшься, али нет. И понёс тебя леший, прости меня господи, на эту заимку, будь она неладна!..
— Хватит выть! Без тебя тошно! Ступай домой!
— А как же ты?
— Ступай, говорю! Или щас как… — он дёрнулся, будто хотел подняться и устроить взбучку непослушной бабе, но глаза его вдруг закатились, всё тело выгнулось дугой, изо рта вырвался даже не стон, а какой-то вопль неизбывной тоски, как будто возвещающий о близком конце света.
Тело Ивана затряслось в судороге, на губах выступила жёлтая пена, из-под бинтов по спине обильно брызнула кровь.
— Па-ма-ги-те! Люди! — заголосила на всю больницу Матрёна. В палату вбежала перепуганная медсестра, следом фельдшер, ещё кто-то…

Следующее пробуждение Ивана было ещё более мучительное, чем первое. Рядом стоял фельдшер Антон Кузьмич, как будто ждал его пробуждения.
— Очнулся? Это хорошо. Ну, Иван, и задал ты нам трёпку! Мало нам твоей спины, так ещё и приступ! Ладно, спину мы тебе залатаем, не сомневайся, но этот приступ… Хорошо ещё, если это просто реакция на сильную боль. Сейчас придёт машина, отправляем мы тебя в край. Придётся делать как минимум две операции. Ничего, всё обойдётся, ты мужик крепкий, двужильный. А насчёт приступа, если вдруг почуешь, что подступает, возьми вот эту палочку и зажми зубами, чтобы не откусить себе язык, а то без него как ты бабу свою будешь материть? Кстати, отправил я её домой, нам в больнице ни к чему такая сирена. Держись, Ваня! — он похлопал по руке кряхтящего от боли Ивана и вышел.
***
Дорога до Барнаула в кузове полуторки заняла часа четыре, а для Ивана это было бесконечностью. Каждый ухаб отзывался острой болью во всём теле. К тому же два раза пришлось останавливать из-за приступов Ивана, после которых он впадал в беспамятство. Санитарка Зина, которая его сопровождала уже не знала, как облегчить его страдания.
— Егор! — кричала она шофёру, — гони, пока он без сознания, а то не довезём живым.
— Довезём, не боись, — кричал он в ответ, — Ваня мужик крепкий, ещё нас переживёт, — но сам жал на газ, отчего его пассажиры подпрыгивали в кузове чуть ли не выше бортов.
В краевой больнице Ивана сразу отправили в операционную, где его обрабатывали, шили, латали часа три. Очнулся он уже в большой палате на шесть коек. Рядом на тумбочке лежала та самая палочка фельдшера. Боль была ещё сильная, но её уже можно была терпеть без стонов и зубовного скрежета. Мужики в палате с интересом его разглядывали.
— Слышь, мужик, а чё у тебя со спиной-то? — спросил один из них, похоже, самый молодой.
— С медведем обнимался, — угрюмо ответил Иван.
— Нашёл с кем обниматься! — сказал другой, — Бабы что ли не дают?
— А мне как-то соседка спину разодрала — не хуже, чем у него! — подключился третий, — а моя баба как углядела в бане царапины-то, да как огреет шайкой по башке! Аж звон на всю деревню пошёл!
— Это звон от твоей пустой башки, а не от шайки. — сказал второй. И уже Ивану, — Тебя как звать-то?
— Иваном.
— Ладно, Ваня, не боись, залатают тебя, будешь как новый. Да впредь давай, лучше с бабами обнимайся, а не с медведями. А что с тем медведём? Кончил ты его али он ушёл?
— Выпишусь — приходи, продам тебе шкуру.
И потекли у Ивана больничные дни. Спина быстро заживала, но припадки били аж до восьми - десяти за день. И уж так они его изматывали, что хоть волком вой. Врачи ничего не могли поделать с этой бедой. Наблюдал его старый врач, еврей Самуил Яковлевич Шлиман. Про него говорили, что он лечил ещё самого Керенского. Уж очень его интересовали эти припадки. Что только он не предпринимал, но улучшения не наступало. Наконец, когда спина у Ивана практически зажила, он вызвал Ивана к себе в кабинет.
— Ну что, Иван Степанович, спина у тебя уже в порядке, чего не скажешь о твоих припадках. Это называется эпилепсия на базе сильнейшего стресса. Наша медицина на данный момент ничем не может тебе помочь, разве что на полгода на кавказские воды, да и то никакой гарантии, — он надолго замолчал, потом продолжил. — Есть у меня один вариант, только он даёт какую-то надежду. Но это только строго между нами. Если проговоришься, меня уволят за антинаучный подход в лечении. Есть один старик-отшельник, живёт в тайге на заимке, в Бийском районе, лечит травами, молитвами, ещё чем-то, говорят уже двоих вылечил. Поезжай к нему, слушай его, не перечь, лечись. Ты ещё не старый, тебе жить да жить. И дети, наверняка, есть. Сколько их у тебя?
– Четверо. Три сына да дочь.
— Ну вот, видишь? Их нужно поднимать. Так что поезжай, это твой единственный шанс. Вот его адрес. — и он подал Ивану листок с адресом. — Извини, но никого в провожатые дать не смогу. Ты уж как-нибудь сам. Узнают куда я тебя отправил — мне несдобровать.
Иван понял, что другого пути ему нет и из больницы сразу поехал по адресу в бумажке. На попутке доехал до Бийска, но там его опять свалил припадок. Когда очнулся, обнаружил, что кто-то вывернул карманы и выгреб все его деньги до копейки. Покрыв вора полным набором мата, Иван стал искать попутку в сторону той заимки. Два шофёра не захотели подвезти его бесплатно и только третий согласился.  Приехали в деревню уже в темноте.
— Извини, мужик, что не приглашаю тебя переночевать. — сказал шофёр, — У меня хата маленькая, самим тесно.
— Ничего, я и не собирался тут ночевать, — ответил Иван, — ты мне только покажи куда идти, я сам дойду.
— Да вот иди прямо до конца деревни, там увидишь налево уходит тропинка. Вот по ней иди версты три и увидишь домик и четыре улья, вот там этот дед и обитается.
— Спасибо!
— Удачи тебе!
Действительно, в конце деревни Иван увидел тропинку и пошёл по ней, но минут через десять опять свалился в припадке. Сколько пролежал в беспамятстве, он не понял, только опять поднялся и пошёл дальше. Ходьба эта ему давалась всё труднее и труднее, болела спина после падения на неё в припадках, болела голова, тошнило то ли от боли, то ли от голода. Наконец и избушка показалась, а за ней ульи. Он тихонько постучал в дверь, подождал, ещё постучал. За дверью послышались какие-то звуки, шаркающие шаги, затеплился огонёк в окне и открылась дверь.
— Кого это посреди ночи бог принёс? Али нечистая сила? — в дверном проёме стоял старик со свечой.
— Здравствуйте! Извиняйте, что потревожил вас в неурочное время. Я Иван, мне сказали, что вы можете помочь в моей беде. Но ежели не примете, не обижусь, уйду.
— Да уж заходи, мил-человек, располагайся как можешь, а с утречка и поговорим.
При свете свечки дед пошуровал в углу, изобразил какое-то подобие лежанки.
— Ложись, Иван, поспи, утро вечера мудренее.
***
Утром Ивана разбудило какое-то бормотание и глухой стук. Оказывается, это старик молится перед образами и кланяется так, что лбом слегка ударяет в пол.
— Вставай, мил-человек, помолись Господу нашему Иисусу Христу. — сказал старик, заметив, что Иван не спит.
— Нет, не моё это. Что церковь, что клуб — всё едино, добровольная отдача денег.
— Господь наш это не церковь. Он везде, а главное, Ваня — у тебя в душе. А церковь — это те же комиссары, им бы только народ в подчинении держать, да мзду собирать. Не хочешь молиться — Бог с тобой, насиловать не стану. Ты только повторяй почаще, хоть про себя: «Господи! Прими мя грешного под длань свою животворящую!». И всё, больше ничего не надо. Без этого, Ваня, любое лечение не впрок. — и старик повернулся к образу, ещё троекратно перекрестился двумя перстами и встал.
— А как звать-то вас? — спросил Иван.
— Тихоном меня крестили. Ну что, Ваня, давай позавтракаем, да делом займёмся. Я так понимаю, бьёт тебя падучая. От рождения или недавно пошло?
– Недавно. С медведем сцепился. Он мне всю спину подрал, пока я его ножом кромсал, да собаки драли.
– Крепкий ты мужик, коли хозяина одолел. Испуг, значит. На это дело, Ваня, уйдёт месяц, не менее. Но уйдёшь отсель здоровеньким.

И началось у Ивана лечение, которое заключалось в питье разных отваров, в жевании каких-то корешков, в бормотании Тихона, в стоянии, раскинув руки в полнолунии и прочих стариковских причудах. Иван засунул подальше свою гордость и покорно выполнял всё это, даже «Прими мя…» про себя повторял, лишь бы избавиться от этих выматывающих проклятых припадков, которые всё продолжались и продолжались по десять-двенадцать раз в день. Да ещё выворачивающая рвота каждый раз после приёма отваров. Это продолжалось уже три недели. У Ивана уже начали опускаться руки: «А может всё впустую? Может просто старик уже выжил из ума со своей религией?». Однако, Тихон заметил перемену настроения у Ивана.
— Ваня, недолго осталось, потерпи чуток. Всё идёт как надо.
И действительно, дня через три-четыре припадки пошли на спад – по три, по пять припадков в день. Отваров и кореньев он стал гораздо меньше потреблять, и к исходу месяца прошёл первый день без припадков. По ночам Иван лежал и прислушивался к своим ощущениям, ждал, не подкатит ли опять к горлу этот спазм. Опять перед обедом его накрыл приступ, но уже в сознании, под его контролем.
— Ну что, Ваня, это был последний приступ, больше не будет. Поживи здесь ещё три дня и поедешь домой, к семье.
***
Дома Матрёна встретила его слезами:
— Ой, Ваня! А я уж все глаза проглядела, тебя ожидаючи! Ну как, вылечили тебя? А на той неделе приходил Семён, председатель. Ну и чё, говорит, всё ждёшь, дура, своего Ивана? Всё думаешь он лечится? А вот хрена он лечится! Он, говорит, узнавал, ты месяц как вышел. Сейчас, говорит, он там с городскими бабами милуется, а ты всё ждёшь. Говорит, вышла бы тогда за меня, стала бы председательшей, а сейчас ты дура дурой, брошенка. А ещё говорит, выключил он тебя с колхозу-то, как злющего прогульщика.
Глаза Ивана налились кровью, как у быка перед боем.
— Ванечка, не бей ты его, ради Бога! Посодют ведь тебя, как пить дать посодют! Вот дура-то я, вытянула свой поганый язык! Не трогай дурака! Как мы тут без тебя-то останемся?!
Но Иван уже ничего не слышал. Он уже представлял, как бьёт этого поганца в его наглое рыло. «Ну, Сёмка, ты у меня умоешься кровавыми слезами! Надо было тебя, паскуду, в двадцатом бросить на съедение волкам! Так нет, тащил, дурак, эту погань на себе вёрст шестьдесят. Тьфу!». Так думал Иван, шагая к председательскому дому. Между тем, бабы уже донесли Семёну о возвращении Ивана, и почти в каждом окне торчали любопытствующие головы, предвкушая грандиозный скандал, возможно даже, с мордобитием, что должно было оживить небогатую на события жизнь деревни. Семён от рождения не принадлежал к числу храбрецов, а потому благоразумно закрылся в своём доме и даже вооружился кочергой, не полагаясь на крепость засовов.
Иван ногой вышиб задвижку на воротах и вошёл во двор.
— Сёмка, говна кусок, выдь на минуту! Не боись, убивать не буду, не хочу пачкать руки.
— Иван, иди домой, успокойся, — подал голос Семён из дома, — Я тебя отчислил по закону, как злостного прогульщика. Тебя уже месяц как выписали из больницы, тут посевная, делов невпроворот, а ты неизвестно где гуляешь. Я мог тебя под суд отдать, да пожалел, как-никак воевали вместе.
— Пожалел, говоришь?! А я вот тебя зазря пожалел тогда, в двадцатом. Надо было бросить, чтобы белые повесили тебя как дезертира!
— Меня в бою белые подстрелили!
— В бою, говоришь?! Это ты мне говоришь, наглая твоя харя?! Да ты же, сукин сын, за мной увязался, когда я решил уйти от белых домой, только часовой тебя в ногу подстрелил, забыл?! А я ещё тащил на себе это говно по тайге. Да промолчал про службу у белых, когда тебя в председатели выбирали! И за всё моё добро ты мне в рожу плюнул, вычеркнул из колхоза, скотина ты неблагодарная!
— Вань, успокойся. Ты мне справку принеси, где был, я тебя опять и впишу. Иначе ну никак не получится, райком уже утвердил решение.
— Справку, говоришь? От кого? От медведя дохлого или от старика полоумного, что меня вылечил? Да в гробу я видал тебя, твой сраный колхоз и твой райком!!!
Иван смачно плюнул в окно, развернулся и широким шагом зашагал домой, разгоняя с дороги стайку ребятишек и самых любопытных баб.
— На хрена мне сдался этот вонючий колхоз? Ишачишь на него, как проклятый, а заради чего? «Трудодни», мать их в душу! Всё! Хватит! Поеду в Казахстан, к Ефиму, он меня давно звал. Там тепло, там яблоки растут... — Так говорил Иван по дороге домой, и эта идея крепла в нём с каждым шагом.
— Мотька! — крикнул он, пинком открывая дверь, — собирайся, всё продаём, уезжаем отсюдова к едрене Фене!
— Уезжаем?! — так и ахнула Матрёна, — Зачем уезжаем? Куда уезжаем?!
— В Казахстан, к другу моему Ефиму. Мы тут полгода сопли морозим, а он круглый год на солнце пузо греет да яблоки дармовые жрёт.
— Ваня, да там же одни нехристи, прости мя Господи! Они же нас, православных со свету сживут!
— Хрен они нас сживут! Мы их там в двадцатых так уму-разуму научили, сто лет не забудут!
— А куда ж всё добро, потом да кровью нажитое, а скотину?
— Всё продадим, у нас всё доброе, скотина такая, что с руками оторвут. А там всё купим и заживём в тепле и достатке на зависть другим. Здесь нам всё равно житья не дадут, налогами задушат, сама знаешь, как съедают частников, не забыла ещё коллективизацию?
— Ой, Ваня, страшно-то как! А может ещё Семён передумает? Давай я его по-человечески попрошу.
— Что?!! – взревел Иван так, что всю перепуганную птицу со двора как ветром сдуло.
— Нет-нет, Вань, это я так, сдуру ляпнула, прости уж меня дуру!
— Я те попрошу!.. — и перед лицом Матрёны замаячил кулачище не меньше её головы.
Слово отца — закон, и вся семья занялась сборами и распродажей добра. Вся семья — это сын Василий семнадцати лет, дочь Оля одиннадцати лет и младший сын Никитка трёх лет. Самый старший, Михаил девятнадцати лет, уже учился в танковом училище. Что-то разобрали односельчане, зная, что уж у Одинцовых-то скотина и птица какую поискать, остальное – корову, лошадь и свинью Иван с Василием вывезли на базар и довольно выгодно продали. Остался дом. Его через две недели купили Севастьяновы, у которых старший сын в сентябре сыграет свадьбу. И вот настал день отъезда. Матрёна в голос ревела:
— Матушка пресвятая богородица! Ох, не к добру мы затеяли бросить гнездо родное! Чует моё сердце, ждёт нас лихо великое! Спаси и благослови нас матушка святая богородица!
— А ну цыц, дурья башка! — прикрикнул на неё Иван, закрывая борт полуторки, — Хватит каркать, пока взбучку не получила! Полезай к детям в кузов, обсуши сопли. Поехали, Егор! — и сам сел в кабину.
Егор повёз их в ослушание председателя, который запретил ему помогать бунтовщику и антисоветчику.
***
Дорога в Казахстан с двумя пересадками заняла у Одинцовых четыре дня. Наконец, они прибыли в Джамбул, от которого осталось сорок километров до Ефима. Выгрузились со всем добром на платформу, вышли на небольшую привокзальную площадь, осмотрелись. Приехавший народ и местные не торопились расходиться и разъезжаться, а почему-то сгрудились в одном месте у столба с репродуктором и чего-то ждали.
— Слышь, милейший! — остановил Иван проходившего мимо мужика в железнодорожной форме, – чего это они все стоят и глазеют?
— Сейчас будет Молотов выступать. — и мужик пошёл дальше.
– Делать им нехрен!.. – проворчал Иван и повернул обратно к своим, но тут репродуктор ожил.
«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города…».
Речь закончилась. На площади стояла гробовая тишина. Заплакал чей-то ребёнок. И тут прорвало — завыли бабы, по-настоящему завыли, загодя хороня мужей, сыновей, мирную жизнь. И в эту минуту через всю страну, через все судьбы пролегла граница между «до» и «после».
***
Прошло четыре месяца. Ивана мобилизовали в начале июля, он попал в разведку. Старшего, Михаила, уже в августе отправили на фронт, им, недоучившимся, выдали погоны лейтенантов и бросили на передовую. Василию в сентябре исполнилось восемнадцать, его тут же мобилизовали и, как тракториста, тоже отправили в танковые войска механиком-водителем. Матрёна ходила как тень, предчувствуя беду, с ней оставался маленький Никитка. Олю определили в ремесленное училище в Джамбуле учиться на токаря. Каждое воскресенье она приезжала домой.
Однажды вечером в воскресенье она ждала поезд, чтобы вернуться в Джамбул. На станции поезда ждали человек двадцать и ещё человек пятнадцать казахов на лошадях, видимо, кого-то встречали. Тут на станцию пришёл воинский эшелон. Из теплушек выпрыгнули офицеры. Один солдат с котелком тоже спрыгнул и побежал к зданию станции. Увидев старого казаха на лошади, он спросил:
— Отец, а где тут у вас можно разжиться кипятком?
Старик ничего не ответил и отвернулся.
— Вот глухой пень! — сердито проговорил солдат.
Тут старик повернулся и с размаха хлестнул солдата своей камчой*. Не смотря на боль, солдат успел ухватиться за камчу и дёрнул на себя. Старик еле удержался в седле и закричал что-то на казахском. Верховые казахи тут же подскакали и окружили солдата. Он быстро снял ремень, намотнул его на руку и приготовился отбиваться.
— Наших бьют!!! — понеслось по эшелону.
Толпа солдат хлынула из теплушек и, не смотря на грозные крики офицеров, кинулась на казахов. Откуда ни возьмись, появились ещё пятнадцать-двадцать конных казахов. И пошла рубка… Вопли, ржание коней, команды офицеров, выстрелы в воздух… На двух мотоциклах с колясками приехали пятеро милиционеров, но в эту бучу соваться не стали, а только свистели в свои свистки. Наконец, конные начали отступать. Раздался протяжный гудок паровоза, второй, и разгорячённые, некоторые окровавленные солдаты побежали к поезду, который уже медленно набирал скорость.
Каждый раз, когда Оля слышала лозунги о «нерушимой дружбе народов СССР», она вспоминала этот день.

Камча* – кнут, плётка у тюркских народов.

На страну надвигалась чёрная туча. Немцы уже в бинокли разглядывали окраины Москвы. Казалось, ещё чуть-чуть и всё рухнет, и нет ни для кого спасения. Везде царило уныние, граничащее с паникой, чему способствовали эвакуированные москвичи, ленинградцы и прочие жители западных областей страны.
«Здравствуйте, мама, сестрёнка Оля и братик Никитка! Пишет вам ваш сын и брат Михаил. Во- первых строках своего письма спешу сообщить вам, что я жив и здоров, чего и вам всем желаю. Мы тут бьём ворога беспощадно, как можем. Можете не сомневаться, разобьём в пух и прах. Кормят нас хорошо, обмундирование тёплое, мама, не беспокойся, я не простыну. От Васи получил письмо, у него тоже всё хорошо, не беспокойтесь за него. От отца пока письма не было, но за него не волнуйтесь, он воин старый, нигде не пропадёт. На этом я заканчиваю. С наилучшими пожеланиями ваш сын и брат Михаил».
Это первое письмо с фронта Матрёна с детьми зачитала чуть не до дыр. По ночам она тихо плакала и всё молилась, молилась, молилась на старый маленький образок Николая Чудотворца.
Михаил покривил душой про Василия, от которого он получил накануне письмо, написанное чужой рукой.
«Здравствуй дорогой брат Михаил! Пишет тебе твой брат Василий. Во-первых строках своего письма спешу сообщить, что я жив и не совсем здоров. Я нахожусь в госпитале после ранения. Михаил, извини, что не пишу сам, потому что пока не могу. Но ты не беспокойся, я поправлюсь и обязательно вернусь бить проклятущего немца до полного его конца. Михаил, я горел в танке и лицо моё ты теперь не узнаешь. С такой рожей я не вернусь к маме, она умрёт от такого страшилища. Ты мой старший брат, успокаивай её, пиши, что у меня всё хорошо. Как идёт твоя служба? Пиши, буду ждать от тебя ответа. На этом заканчиваю своё письмо. С наилучшими пожеланиями твой брат Василий.».
Это было первое и последнее письмо Василия. Похоронку на него получила Оля в марте 42-го, прочитала, но матери не показала, а сама проплакала почти всю ночь. Позже похоронку нашёл Никитка, пока разглядывал, увидела Матрёна. После этого она слегла с сердцем и больше уже не вставала, а через месяц вторая похоронка, уже на Михаила, доконала её окончательно. После похорон матери Никитку забрали в детдом, который находился в пятидесяти километрах от Джамбула. Кормили там детей плохо, Никитка сильно похудел, стал молчаливый. Оля старалась приезжать к нему каждое воскресенье, обязательно привозить что-нибудь съестное, хоть кусок хлеба от сэкономленной пайки, хоть пару штук отваренной сахарной свеклы, которую она приловчилась добывать палкой с крючком из гвоздя из кузова проезжающей машины. Мальчишки кричали, когда она приезжала, – Никитка, к тебе мамка приехала!
— Это не мамка, это моя сеструха Олька.
Они сидели на дощечке, положенной на два камня. Никитка с аппетитом жевал гостинец, а Оля расспрашивала его про житьё детдомовское и сама рассказывала, как геройски воюет их отец, как он скоро разобьёт фашистов, вернётся к ним, весь увешанный орденами и медалями, построит большой дом и будут они жить как до войны…
В ноябре сорок второго пришла похоронка и на отца. Оля рыдала всю ночь, она была в полной растерянности, как дальше им с Никиткой жить, ведь они остались одни на всём белом свете, никому не нужные. Но всё же собралась и в воскресенье, как обычно, на тормозной площадке товарняка, поехала к Никитке, решив не говорить ему о смерти отца до конца войны. Когда она вошла в ворота детдома, мальчишки, увидев её, сгрудились в стайку, не спуская с неё глаз.
— Ребята, позовите Никитку! — крикнула Оля.
Они замялись, стали выталкивать самого младшего из них по направлению к ней. Ёкнуло сердце Оли, предчувствуя недоброе.
— Что с Никиткой? Он заболел? Говори! — тормошила она белобрысого малыша.
— Его крысы съели… — выдавил он.
— Что?!! Что ты сказал?!!
— Ну там… Кто-то очень смешно разрисовал Сталина, а Никитка смеялся громче всех. Пришла Валентина Сергеевна и наказала его. Закрыла в подвале на весь день. Он кричал, стучал, а потом его крысы съели.
Мир обрушился в глазах Оли, в глазах потемнело, она вцепилась в ограду, чтобы не упасть… «Никитку убили!!!». И как от пощёчины она вдруг очнулась, стиснув зубы и кулаки, кинулась ко входу, готовая растерзать виновных, но кто-то изнутри захлопнул дверь и щёлкнула задвижка.
— Сволочи!!! Убийцы!!! Фашисты!!! Я вас всех убью за брата!!! — во всё горло кричала она, бросала камни, палки по окнам, разбивая одно за одним.
Из флигелька в дальнем углу прибежал сторож казах Махмуд, он обхватил Олю сзади и потащил её подальше, к воротам.
— Тыныш, кызым, тыныш! (тихо, дочка, тихо!) — приговаривал он, успокаивал девочку и удивлялся, откуда столько силы в этом худеньком теле.
— Они убили моего братика! Как они могли?! Он же такой маленький, а они его… — она подняла руки к небу и разрыдалась в голос.
Махмуд усадил её на ту же дощечку, где Оля с Никиткой всегда сидели и знаком показал мальчишкам, чтобы принесли воды.
***
Жизнь для Оли остановилась. Никто её не ждал, никого она не ждала, пустота вокруг, пустота внутри. Не человек, оболочка. Вскоре пришло казённое письмо. Она глянула — тоже пустое. «Несчастный случай»… «соболезнуем»… «виновные наказаны»… Потянулись дни за днями, как сейчас сказали бы: «День сурка». Станок с утра до вечера, болты, шпильки, шайбы, муфты… Вот и война закончилась. Все радуются, смеются, танцуют, строят планы на будущее. А Оля весь день проплакала, вспоминая родных – Васю, Мишу, маму, папу, Никитку… Все эвакуированные возвращались к родным местам, кто к своим домам, кто к развалинам и пожарищам.
— Одинцова, а ты куда вернёшься? — спросил Олю начальник цеха Сергей Игнатович.
— Никуда.
— А родные есть у тебя?
— Нет никого.
— Мда… Слушай, работаешь ты хорошо. А под Тамбовом запустили завод, весь на трофейном немецком оборудовании. Людей набирают. Могу хорошую характеристику написать. Поедешь?
— Как скажете.
— Значит, договорились.
Сложила Оля в фанерный чемоданчик свои нехитрые пожитки и поехала на новое место, подальше от этого, проклятого, где она потеряла всю семью.
Завод – это, конечно, громко сказано. Скорее, это уцелевший от бомбёжек цех, в который свезли станки и оборудование из поверженной Германии. И цех этот только начинал работать. Оля поселилась в общежитии, ни с кем не заводила дружбу, девчонки за глаза называли её староверкой. Поначалу работа заключалась в расчистке соседних цехов, пострадавших от авиаударов немцев. Потом пришлось осваивать немецкую технику, которая кардинально отличалась от советской своим   качеством и надёжностью. Посёлок был маленький, километров тридцать пять от Тамбова, и кроме этих цехов там ничего не было. Был клуб, где каждый вечер крутили фильмы, среди которых были и трофейные немецкие. Их, конечно, не дублировали, а просто шли субтитры. В этих фильмах прекрасные женщины в роскошных одеяниях танцевали с кавалерами вальсы Штрауса и целовались. А в прокуренном зале сидела публика в телогрейках и, раскрыв рот, смотрела на эту сказку. В конце фильма по залу проносился общий вздох. Нужно было возвращаться в эту реальность. Была ещё летняя танцплощадка, где по воскресным вечерам проходили танцы под духовой оркестр. «Амурские волны», «Рио-рита», «Утомлённое солнце» и ищущие глаза девушек, вынужденных танцевать, в основном, друг с другом. Каждый кавалер был в центре внимания, особенно, если он был в военной форме, и девушка, танцующая с ним, чувствовала себя почти королевой. Оля никогда не ходила на танцплощадку, но любила сидеть или гулять рядом, слушать музыку, которая тёплыми волнами помаленьку-потихоньку лечила её израненную душу.
***
Так прошёл год. Завод заработал на полную мощность. Пришло пополнение из ремесленных училищ, среди которых было много парней, которых, в силу возраста, миновала мобилизация. Девушки тут же оживились. Откуда-то появились наряды, причёски, помады… На танцплощадке разворачивались любовные драмы, состязания кто кого опередит и пригласит самую красивую девушку на танец. Всё это проходило мимо Оли, никаких нарядов она не покупала. А если какой-нибудь парень и подходил к ней, то один её взгляд, как холодный душ, обдавал его с головы до ног. Воспитанная в патриархальных традициях, когда родители сами подбирают дочери жениха, она любые попытки ухаживания принимала в штыки, как посягательства на её свободу, на её личность.
— Да ну её! Монашка какая-то. Сидеть ей в старых девах. — говорили парни и переключались на более податливых девушек.
Тут пошёл между девушек шум: «Ах Олег!.. А вы слышали он откуда?.. Да вы бросьте, он не такой… А Олег-то на неё и не глянул…». Это появился новый парень. Красавец! Стройный! С ослепительной улыбкой! Девушки потеряли покой и сон, старались наперебой попасться ему навстречу, перехватить его взгляд, ослепить его улыбкой. Но он не спешил ни на ком остановить своё внимание, со всеми был весел, остроумен, а однажды, когда на танцплощадке музыканты устроили маленький перерыв, попросил у баяниста его инструмент и сыграл такую «Полечку», что вся женская половина танцующих была на шаг от обморока. «А он ещё и баянист!..». Одним словом - КУМИР. Оля мимоходом слышала про какого-то красавца по имени Олег, но ей от этого было не жарко и не холодно.
Но однажды, у станка, когда она крючком зацепила и дёрнула спиральную стружку из-под резца, её рука с крючком со всего размаха ударила во что-то живое.
— Ой! — послышалось у неё за спиной.
Оля оглянулась и увидела лицо какого-то парня, который прижал к лицу руку, из-под которой потекла кровь.
— Ой, простите! — вскрикнула она, кинулась к тумбочке, схватила полотенце и прижала его к лицу бедного парня. — Господи, какая я неуклюжая! Кажется, я вам сломала нос!
— Нет-нет, всё в порядке! Это я сам виноват. Вы тут работаете, а я варежку разинул, стою тут, смотрю, как у вас здорово получается. — прогундосил парень, зажимая окровавленный нос.
— Вы садитесь вот тут, голову назад запрокиньте, скоро и пройдёт, — засуетилась Оля, подставляя ящик. — Вы, наверное, новенький? Я вас раньше не видела.
— Третью неделю здесь работаю электриком. Меня Олег зовут, а вас как?
— Оля.
— Очень приятно.
– Да уж какая приятность, с кровью-то!
— Будем считать, что это как приправа, что-то вроде перца. Если ещё отвесите мне подзатыльник, чтобы не мешал работать, то будет вроде соли.
— Да что вы такое говорите! — рассмеялась Оля и сама удивилась, как давно она не то что не смеялась, даже не улыбалась.
— А мне говорили, что вы бука и никогда не смеётесь. Смейтесь на здоровье, вам очень идёт.
— Да просто последние годы были не очень смешные, — посерьёзнела Оля.
— Вы, наверное, кого-то потеряли на войне.
— Не нужно об этом, — попросила она.
— Извините, я чурбан бесчувственный. А кровь, вроде, остановилась. Я вам полотенце испортил.
— Это ничего, я знаю, как кровь отстирывать. У меня тоже бывало кровь из носа текла. Не от удара, конечно, а когда приходилось работать по двенадцать-четырнадцать часов каждый день.
— Досталось же вам!
— А, всем тогда досталось!
— Ну ладно, мне пора работать, а то ещё выговор заработаю.
— До свидания. Нос пока сегодня не трогайте, а то опять потечёт.
— Спасибо за заботу! До свидания.
Утром Оля обнаружила на станке кусок трубы, из которого торчал цветок астры, поразительно похожей на те астры, что росли на клумбе перед цехом. Она огляделась вокруг, но никого, кто мог бы это сделать, не увидела, только взгляды девушек из-за своих станков будто бы говорили: «Господи! И на кого это он позарился? Ни кожи, ни рожи!». Оля пожала плечами и убрала нежданное украшение. На следующее утро она пришла пораньше и села в сторонке. Минут через десять появился Олег. Он опять установил тот кусок трубы и воткнул в него цветок.
— Ага, вот и воришка попался! — сказала из-за спины появившаяся Оля.
— Наоборот, — возразил Олег, — Здесь не было цветка, а теперь появился.
— А я не про станок, а про клумбу возле цеха. Хищение государственной собственности в особо крупном размере. Наказывается… Не помню по какой статье уголовного кодекса.
— Тётенька, пощадите меня! — дурашливо заголосил «похититель», — Я бедный, несчастный мальчик, моя мамочка отдала меня злым дядям, мне нечего кушать.
— Ну ладно, — засмеялась Оля, глядя на его ужимки, — так и быть, я не донесу в милицию. А вот за них не ручаюсь. — и показала на глазеющих на них со всех сторон девушек.
— Ну что же, лучше сидеть в тюрьме, чем умирать от голода!
— А если серьёзно, не нужно так больше делать. На меня и так уже смотрят, как на врага.
— А если серьёзно, то пойдёмте сегодня в кино. Я пока не знаю, что за фильм нам покажут, но всё равно будет лучше, чем здесь.
— Но там на нас ещё больше будут глазеть, а мне этого не хочется.
— Ну и пусть глазеют, мы не собираемся воровать цветы с клумбы. Я буду вас ждать! — произнёс он тоном, не допускающим возражений и пошёл по проходу.
Оля хотела как-то возразить вдогонку, но не нашла подходящих слов. Не обращая внимания на зрителей вокруг, она начала готовиться к началу работы, а в голове кружил вихрь мыслей. «Это что, он пригласил меня на свидание? Или это просто чтобы посмотреть вдвоём кино, так, по-дружески? А если всё-таки это свидание, то мне совершенно не в чем идти. Тогда никуда не пойду… Но он же будет ждать, надеяться, может даже билет для меня купит! Что делать?! Скажу, что заболела. Господи, какая глупость! Что делать? Что же делать?!». И вот в таких растрёпанных чувствах прошёл весь её рабочий день. Всё валилось из рук, ломались резцы, горели свёрла, наматывалась стружка. Однорукий мастер Сергеич заметил это и подошёл к ней.
— Одинцова, ты, случаем, не заболела? Похоже, дневную норму ты сегодня не осилишь.
— Извините, Василий Сергеевич, я постараюсь, осилю!
— Давай-давай, старайся.
Слова мастера немного охладили состояние Оли. «Ладно, пойду в кино. Пойду как есть, даже краситься не буду, всё равно нечем.  В кино темно, всё равно ничего не видно. А если разглядит и не понравится, даже лучше, пусть найдёт наряженную, накрашенную, мне же спокойней».

Олег действительно ждал её у входа в клуб с двумя билетами в руках. А поодаль от него, независимо друг от друга стояли три-четыре девушки и не спускали с него глаз. «О, сколько запасных!», – рассмеялась про себя Оля.
— Извините, я так торопилась, что не оделась получше и не накрасилась.
— Не беспокойтесь, никакие одеяния и никакая косметика не испортят вашу красоту!
— Хорошая шутка.
— Я вполне серьёзно. Ну что, вперёд? Сегодня вашему вниманию представят музыкальную комедию «Кето и Котэ» с грузинскими актёрами. Прошу! — и Олег галантно подставил свой локоть под руку Оли.
Этот жест выбил её из колеи, никогда в своей жизни ей не приходилось ходить под руку с мужчиной! Несколько мгновений она растерянно смотрела на него, наконец, решилась и взяла его под руку. И всё, теперь уже все убедились в выборе Олега. Взгляды девушек сложно описать – это и зависть, и любопытство, и презрительное недоумение — «тоже мне, кого нашёл!», и откровенно враждебные взгляды соперниц, которым опять придётся танцевать друг с другом. А что делать? Проклятая война выкосила под корень целые поколения, оставив матерей без надежды, вдов без мужей, детей без отцов, и легла на женские плечи вся тяжесть восстановления порушенного, разграбленного.

В эту ночь Оля никак не могла уснуть, в голове был полный сумбур — смешались смешные кадры из фильма, косые взгляды со всех сторон, нечаянные (или нет) касания его рук, грузинские песни с экрана, частые взгляды Олега на неё… Состояние было похоже на высокую температуру, когда одно накладывается на другое и совершенно невозможно ни на чём сосредоточиться. Если её ровесницы были уже достаточно опытными в любовных делах, то для Оли всё это было эпохальным открытием. До этого дня её сердце было похоже на сжатый кулак, да ещё покрытый прочной скорлупой, куда не проникали никакие эмоции, ни радость, ни огорчение, ни сочувствие, не говоря уж о любви. «Дура! Что ты себе возомнила? Подумаешь, в кино сводил! Да он, наверное, уже их всех переводил, а теперь и до тебя очередь дошла. А ты уже и слюни пустила. Спи уже, можешь быть уверена только в своём станке, уж он-то никогда тебя не бросит!» — так отчитывала Оля себя, стараясь уснуть. А на часах, между прочим была уже половина четвёртого.
***
Утром она вышла на улицу и вдруг обнаружила, что мир, оказывается, совсем не чёрно-белый, а вполне себе цветной и даже яркий. Откуда ни возьмись, запели птицы, а облезлый кот очень внимательно их слушал, как преподаватель по вокалу. От этой мысли Оле стало смешно, и дорога до завода сегодня оказалась на удивление короткой. У станка она открыла тумбочку, взяла ветошь и начала протирать станину от смазки.
— Слышь, подруга! — раздалось у неё за спиной.
Оля повернулась и перед ней предстали пышные груди. Подняв голову, она увидела кладовщицу Клаву ростом примерно метр восемьдесят и с внушительными телесами.
— Значит так, козявка! Ты забудешь Олега или я тебе ноги переломаю. Он мой! Поняла?
Оля вдруг представила Олега, который был чуть выше её, в объятиях этой кладовщицы. Это жалкое зрелище её рассмешило.
— Ты чё лыбишься? Чё лыбишься, я спрашиваю?! Я тебе щас… — и Клава подняла свой внушительный кулак.
Оля не стала дожидаться, когда он опустится и, как учили её в детстве старшие братья, без размаха, но сильно врезала кулаком объявившейся сопернице в солнечное сплетение. Та согнулась пополам, хватая ртом воздух. Оля взяла в руку гаечный ключ 32х36.
— Хочешь продолжения беседы? — спросила она.
Клава не изъявила ни малейшего желания продолжать дискуссию и удалилась, бормоча угрозы. А Оля зажала заготовку в патрон, включила станок и минуты две стояла, прислушиваясь к своим новым ощущениям, ощущениям человека взрослого, самостоятельного и независимого. Она была уже уверена, что счастье — это не какая-то отвлечённая фантазия, а вполне реальное её состояние. Знала, что после работы Олег проводит её домой, до общежития. Знала, что завтра будет воскресенье и она с утра пойдёт на толкучку, и потратит все свои сбережения на новое платье и туфли, на помаду и косметику, ещё не понимая какую.
Олег действительно проводил её домой, и они договорились на завтра идти в кино.
Утром в воскресенье Оля пошла на толкучку, где она ещё ни разу не была, и открыла для себя другой мир, где глаза разбегались от обилия самых разных вещей от ржавых гвоздей до дорогих шуб, от самодельных детских игрушек до золотых колец.
— Ну что, дорогуша, хочешь приодеться? — спросила её довольно потрёпанная женщина с прилипшей к губе папиросой.
— А как вы угадали, что мне нужна одежда?
— Поживёшь с моё, голуба, поймёшь. Ну-ка, покажись… Да тебе, никак, детский размер нужен. Ты что, на одной воде сидишь? Ладно, найду я тебе что-нибудь подходящее. Да обувку тоже нужно подыскать. Садись, а я пошарю.
Женщина посадила Олю на ящик, на котором сидела сама, и начала доставать из мешков всякую всячину, приговаривая: «Это не то… Это тоже… Это ей ещё рано… Вот это может быть…».
— А ну-ка встань, прикинем вот это… А если это?
Через десять минут, даже не спрашивая у Оли, она отобрала платье, кофточку и туфли.
— Всё самое модное, трофейное, будешь у меня как Любовь Орлова, все парни твои! А насчёт косметики — видишь вон ту, самую толстую тётку? Это Люсенька, у неё есть всё, что тебе понадобится.
Оля рассчиталась с торговкой, даже не торгуясь, поскольку и торговаться-то не умела, и пошла к массивной Люсеньке. Тут всё решилось в считанные три минуты. Пересчитала оставшееся в кошельке и вздохнула. До получки оставалось ещё пять дней, так что придётся максимально ужаться в расходах. Зато дома, когда она одела обновку, соседка по комнате Любка ахнула:
— Ну Олька, ты, прям, как Целиковская! Твой Олег язык проглотит.
И она как в воду глядела. Действительно, когда Оля пришла в клуб к началу фильма, он даже слегка опешил, глядя на неё.
— Оля!.. Да ты такая красавица!
— Не преувеличивай, это просто новое платье.
Нет, это не новое платье и не косметика. Это ЛЮБОВЬ. Ничто так не красит женщину, как любовь! Олег просто любовался Олей, она вдруг открылась перед его глазами, как цветок из бутона. И фильм оказался как раз под их настроение – «Весна» с Любовью Орловой в главной роли. В разгар фильма Олег не выдержал и прошептал на ухо Оле:
— Оля, я люблю тебя! — и стиснул её руку.
А она, как оглушённая громовым голосом, зажмурилась и задержала дыхание, но ничего не ответила.
Всё происходящее на экране как будто отодвинулось дальше, а в ушах, как эхо, пульсировало только: «Я люблю тебя!.. Я люблю тебя!.. Я люблю тебя!..». Так из девушки, почти подростка родилась женщина.
И пошли дни, недели, месяцы узнавания друг друга, полные обострённых чувств, ярких красок, удивительных звуков! Наконец, однажды в воскресенье, когда они сидели на скамейке возле клуба, Олег сунул руку в карман, положил Оле на руку свой зажатый кулак и спросил, внимательно глядя ей в глаза:
— Оля ты выйдешь за меня? — разжал кулак и в его ладони блеснуло колечко, конечно, не золотое, а выточенное из бронзы.
Сердце Оли остановилось на несколько мгновений, она набрала в лёгкие воздух и выдохнула:
— Да! — и в глазах её блеснули слёзы, впервые в её жизни это были слёзы радости, слёзы счастья.
Свадьбу решили справить в заводской столовой, за её организацию взялась единственная и верная подруга Оли Любка. Приглашённых было немного, больше со стороны Олега, всего человек двадцать. Всех на входе встречали Олег с Олей. Когда очередь дошла до Нинки-контролёрши, она чмокнула Олю в щёку и шепнула на ушко:
— Какая ты счастливая! Пусть тебе с Олегом будет так же хорошо, как мне!
На Олю будто ушат холодной воды вылили. На глазах выступили слёзы.
— Олька, ты что? — встревоженно спросила Любка.
— Это правда?..
— Что правда?
— Это правда, что Олег с Нинкой…
— Да ты что, дурочка?! Это же она тебе просто страшно завидует! Вот и хочет испортить тебе праздник. Плюнь, веселись! А с ней я разберусь.
После чего Любка что-то шепнула одному из парней. Тот подошёл к Нинке.
— Пойдём, я тебе что-то расскажу!
А та, кстати, была страшной любительницей всяческих сплетен. Они вышли на крыльцо, и парень коленом под зад отправил пакостную завистницу прямо в грязную лужу перед крыльцом.
— Вот что я хотел сказать! — и вернулся в зал, а в спину ему сыпались отборные ругательства перепачканной Нинки.
Свадьба набирала обороты под мастерскую игру на аккордеоне Валерки, друга Олега. Нет ничего веселей молодёжной свадьбы — тосты, шутки, пляски, песни, розыгрыши… И ничего, что стол не богатый, что присутствующие скромно одеты, главное — здесь присутствовало Счастье. Одно только беспокоило Олю — отсутствие родителей Олега, хотя до них было не больше пятидесяти километров.
— Мама хотела свадьбу у них дома, а я не хочу. Там соберутся бабки, будут нам косточки перемывать. Никакого веселья не будет. А я счастлив, хочу, чтобы свадьба была на всю округу.
После свадьбы встал вопрос — где жить молодым. Оба жили в общежитиях, но ни та комендант общежития, ни другая и слышать не хотели, чтобы выделить молодой семье хоть самую маленькую комнатку.
— Отец зовёт нас жить к себе, есть комната свободная. Работу найдём, будем жить спокойно. Ты согласна? — сказал Олег.
Чутьё Оли подсказывало, что не будет у них спокойной жизни, ей очень не хотелось туда переезжать, но Олег настаивал, и она согласилась.
***
Захаровы, родители Олега жили вдвоём в своём доме. Отец, Егор Семёнович, потомственный кузнец, ценный работник на заводе и творческая личность – пел в церковном хоре, играл на гитаре, на балалайке, на ходу сочинял частушки и анекдоты. В сороковом году за свои анекдоты загремел на пять лет по 58-й статье.
Выходит на арену цирка рыжий клоун, достаёт и широченных штанин палку колбасы и начинает её есть. Стоит, ест и молчит. К нему подходит распорядитель и спрашивает:
— Ну что, Рыжий? Что ты стоишь и молчишь?
А клоун показывает ему колбасу и отвечает:
— Я-то понятно, почему молчу, а вот почему они молчат — это вопрос, — и показывает на зрителей.
 Вот за этот анекдот его и посадили. Но благодаря этому, его миновала мобилизация, а возможно, и смерть. Человек он был очень добрый, но большой любитель выпить. Мать, Алевтина Ивановна, на миру Захариха, была женщина высокая, красивая, властная, держала мужа в ежовых рукавицах. Никогда не работала, хозяйничала по дому, командовала всем, до чего могла дотянуться. Сосед Михей, который   прошёл обе войны, говорил про неё:
— Не скажу про полк, но батальоном Захариха вполне могла бы командовать.
Встречать молодых вышел во двор радостный Егор Семёнович.
— Здравствуйте, здравствуйте! Ну-ка, дайте на вас посмотреть. Какие вы молодые, да красивые! Дайте-ка мне вас обнять и поздравить с законным браком! Олежка, и где ты нашёл такую красавицу? Ну, добро пожаловать в дом, комнату для вас я приготовил.
Тут на крыльцо вышла Захариха. Постояла, скрестив руки на груди, посмотрела на невестку, молча развернулась и ушла в дом. Сердце у Оли оборвалось, сбылись её дурные предчувствия.
— Мамочка сегодня не в духе, видно что-то не то съела. Ничего, она отходчивая. Да вы проходите, проходите в дом. — заметив огорчение Оли, смущённо засуетился Егор Семёнович.
Поселились молодые в дальней угловой комнате, в которой поместилась только полуторная железная кровать, тумбочка возле неё, табуретка, да вешалка для одежды на стене.
Егор Семёнович на заводе договорился и устроил Олега электриком. Договорился он и насчёт Оли, но Захариха и слушать не стала:
— Я вам что, служанка какая-то всех вас обслуживать? Пусть помогает по дому, а вы деньги зарабатывайте, на то вы и мужики.
Делать было нечего, пришлось Оле остаться в доме, но только не помощницей, а настоящей обслугой — убирать, стирать, ходить на базар за продуктами, готовить… И всё это под бдительным контролем свекрови, которая только и делала, что критиковала, да указывала что и как делать. Но это было бы ещё терпимо, но она постоянно внушала невестке, какой у неё Олег красивый, да умный, каких красавиц ему сватали, сколько девиц из-за него передрались.
— Даже если раздеть его догола, да посадить в кукурузе, он не просидит там и пяти минут, набегут, утащат к себе. Вон давеча встретила я директора райпотребсоюза Василия Ивановича, так он и спрашивает, когда сватов засылать. А как узнал, что его опередили, так аж расстроился, а потом и говорит, мол, если вдруг что, то сразу сообщи, мы быстро свадьбу соберём. А дочка-то у него красавица, да умница, да руки-то у неё золотые! Не то что… — выразительно не договорила Захариха. Всё это Оля должна была, стиснув зубы, молча выслушивать и плакать по ночам. Однажды вечером, когда свекрови понадобилось что-то купить, Егор Семёнович виновато ответил:
— Мамочка, потерпи немного, на той неделе будет получка, и купим тебе всё, что захочешь.
— Конечно, если бы родимый сынок не подобрал где-то нищенку, были бы деньги.
Оля, закрыв лицо руками, выбежала во двор и разрыдалась.
— Мама, что ты такое говоришь?! — обиженно заговорил Олег. — Оля замечательная девушка и я её люблю. Зачем ты так с ней?!
— Конечно, мама стала старая, глупая и слепая, не разглядела такую «прекрасную» девушку! — напирала мать, — Растила тебя, ласкала, лелеяла, а теперь нашёл себе какую-то проходимку и мать стала не нужна! Уеду я от вас, в деревне ещё осталась наша развалюшка, буду там доживать свои последние деньки!
— Ну что ты, мамочка! Мы же тебя любим и никому не дадим тебя обидеть! — гладил жену Егор Семёнович. — Успокойся, моя кысонька! Куплю я тебе всё, что захочешь. Займу у Михея и куплю. Только не плачь!
Позже в постели Оля плакала на плече Олега:
— Олежка, давай уедем куда-нибудь! Не будет тут нам житья!
— Ну куда же мы уедем? Кому мы нужны без денег-то?
— Да куда угодно! Снимем угол, устроимся на работу, не пропадём!
— Ну потерпи немного, подкопим деньжат и тогда уедем, куда захочешь, хоть на Дальний Восток.
— Не могу я, Олежка! Вы уйдёте на работу, а мне с ней весь день, весь день… Не выдержу я!
— Успокойся! Главное – мы любим друг друга. Мы выдержим. Спи, мне рано вставать.
Но Захариха не успокаивалась. При мужчинах она просто не замечала Олю, но без них… И длилось это неделями, месяцами. Оля просто таяла на глазах.
— Мамочка, а что это Оленька не сядет с нами, не поужинает? — спрашивает Егор Семёнович.
— Да она уже не раз поела. Не беспокойся, она своего не упустит.
А Оля за весь день ни крошки в рот не положила, уже голова от голода кружилась.

По бурной зимней Аргуни несётся льдина, на которой. Сидит Оля, мама, отец и братья, а по берегам, справа и слева бегут волки, много волков. Но вот кусок льдины откалывается и отец, стоявший на этом месте, погружается в тёмную воду. Оля кричит: «Папа! Папочка!», но даже сама не слышит своего крика. А льдина, которая не выдерживает такого стремительного сплава, начинает разваливаться. Следом за отцом в бурном потоке исчезает мама, за ней тонет Вася, потом Миша… Впереди на перекате Оля видит ожидающую их стаю волков. Они не спускают с детей голодных глаз, их языки свисают из пастей, как будто предвкушают скорое пиршество. Наконец, льдина раскалывается надвое, на одной половине остаётся Оля, а на другой маленький Никитка. «Никитка, держись на середине, ложись! Я спасу тебя!», – кричит Оля, но расстояние между ними быстро увеличивается, льдина Никитки вдруг переворачивается и накрывает его. «Никитка!!!», – кричит в ужасе Оля.
Она просыпается, вся в холодном поту и не сразу понимает, где находится. А когда понимает, к ней приходит решение. Твёрдое. Окончательное. 
***
Васса Сергеевна не была дома с сентября 1940-го. В июне 41-го она твёрдо решила съездить, повидать родителей, но 22-го числа все планы у неё, как и у всей страны пошли прахом. Пошли госпитали, кровь, стоны, крики боли, носилки, полностью укрытые простынями… И так четыре года, четыре проклятых года. В марте 42-го ей пришло сообщение о гибели её родителей от авиабомбы, оставившей от их дома только воронку. Долго она не хотела ехать туда, где когда-то стоял их дом, где она росла, влюблялась, откуда в далёком 31-м она уехала поступать в Москву, в медицинский, но всё-таки нужно было когда-то приехать, побывать на могиле родителей, оформить документы об их смерти. И она, наконец, собралась, приехала, поставила памятник на их общей могиле, получила нужные документы, посмотрела на то, что осталось от их дома. Теперь её здесь ничего не держало, можно возвращаться домой, в Москву. До поезда оставалось ещё больше часа. Васса Сергеевна побродила по маленькому полупустому вокзалу, вышла на перрон, на котором кроме бабушки, торгующей грушами и какой-то задумчивой девушки, никого не было. Она от нечего делать купила у бабушки пару крупных груш, помыла их под краном в вокзале и стала жевать.
— Ну что, командирша, вкусные груши-то? — спросила её бабушка.
— Вкусные, мать. Только я не командирша, а военврач.
— Ну, форма-то военная. А что не скинешь и оденешься как все?
— Да привыкла уже. А вы, случаем, не знали Синцовых?
— Это Клавдию и Серёжку что ли?
— Они самые.
— Да как не знать! Всю жизнь они прожили вместе, почитай, с самого детства. И смерть приняли вместе. Лёгкая смерть, как полагается хорошим людям. Погоди, а ты, никак, Аська, их дочка?
— Как есть, она. А вы, если не ошибаюсь, баба Нюра?
— Она самая. Не признала я тебя. Помню только, как ты с мальчишками залезла в мой сад за грушами, а я тебя шуганула.
— О, ещё как шуганули! Мы все вас очень тогда боялись. Я аж платье со страху порвала, потом от папы мне досталось. Про вас молва ходила, что вы занимались колдовством.
— Дураку зажги спичку, он скажет колдовство. Просто я знаю травы.
— А груши у вас всегда были самые вкусные во всей округе, вот мы и полезли. — вспомнила с улыбкой Васса Сергеевна и закурила. — Не знаете, что за девочка стоит как вкопанная? Уснула, что ли, стоя?
— Не вижу я так далеко.
За разговором время летело быстро. Уже и народ понемногу собирался к московскому поезду. Вот и паровоз показался на дальних путях.
— Ну что, до свидания, баба Нюра! Рада была встретиться с вами. Будьте здоровы!
— И тебе здоровья! Жаль, что не застала родителей живыми. Царствие им небесное!
Васса Сергеевна всё-таки подошла поближе к той девушке полюбопытствовать, не спит ли она. Но та смотрела куда-то вдаль, не мигая. Поезд загудел на подходе и как будто подстегнул народ на перроне, который забегал, засуетился с чемоданами и узлами. Но девушка и не шевельнулась. И вот, когда до паровоза осталось не более пяти метров, она стала падать прямо на рельсы. Васса Сергеевна увидела это и в самый последний момент буквально выхватила её из-под паровоза. Девушка, как тряпичная кукла, упала на платформу. Женщины закричали от такого зрелища, народ стал собираться вокруг лежащей девушки.
— Расступитесь! Я врач, я окажу ей помощь. — скомандовала Васса Сергеевна и открыла свой походный саквояж.
Она видела, что эта худенькая, как подросток, девушка была в глубоком обмороке. Нашатырь не действовал.
— Мужчина, помогите положить её лавочку, — попросила она человека в железнодорожной форме. Тот легко поднял почти невесомую девушку и отнёс её на реечный диванчик на платформе. Тут подошла баба Нюра, наклонилась рассмотреть девушку.
— Господи! Да это же Оленька, сноха Захарихи! А худющая-то какая стала, бедная! Она же круглая сирота! До чего же довела её эта тварь, что бедная аж под поезд кинулась! Да чтоб ей, этой суке… — тут её слова заглушил заводской гудок, извещающий о конце смены. — Прости меня, господи!
Оля не подавала признаков жизни.
— Оля? Тебя зовут Оля? — почти кричит Васса Сергеевна, — Кивни, если ты меня слышишь. Моргни хотя бы.
Но никакой реакции в ответ на её слова. Зрачки глаз неподвижны.
— Её нужно доставить в больницу. Это глубокий обморок и дистрофия. Нужна реабилитация и усиленное питание. Кто может её в больницу доставить?
Баба Нюра осмотрела Олю, погладила её по животу.
— Господи, да она ещё на сносях!
— С чего вы это взяли? – спросила Васса Сергеевна.
— Поживёшь с моё, узнаешь
Тут раздался колокол к отправлению поезда.
— Аська, сделай доброе дело, увези её подальше отсюда. Всё равно Захариха сживёт её со свету. — не попросила, скорее потребовала баба Нюра.
Пару мгновений поколебавшись, Васса Сергеевна схватила свой саквояж, подхватила, как тряпичную куклу, Олю в полубессознательном состоянии и потащила в вагон. Проводница помогла им подняться в тамбур, и поезд тут же тронулся.

— Никитична! Ты мою заразу не видела? — прокричала Захариха соседке из-за калитки
— Какую ещё заразу?
— Какую-какую… Да сноху мою, змею подколодную! Ушла ещё до обеда, ничего не сказала. В доме не убрано, скоро мужики придут с работы, ужина нет, а она усвистала, как ведьма на метле.
— Ни заразу, ни змею, ни ведьму не видала, а Олю видела вчера. — сердито ответила ненавистной соседке Никитична.
— Да как же не змея? Окрутила, присушила Олежку, теперь ждёт моей погибели, чтобы прибрать и дом, и… — тут раздался заводской гудок на окончание смены.
Захариха вдруг выпучила глаза, схватилась за горло, зашаталась и плашмя упала лицом прямо в грязь. Никитична подошла, посмотрела из-за калитки на грузное неподвижное тело соседки, перекрестилась и сказала, глядя вверх:
— Слава тебе, Господь справедливый! Спасибо, что избавил нас от этой чёрной души! — перекрестившись ещё трижды, она развернулась и пошла в дом.
***
Борис, белозубый курчавый брюнет, сразу понравился Асе с первого курса, да и она, голубоглазая блондинка с длинной, в руку толщиной, косой обратила на себя его внимание. Это была неразлучная пара, и все их называли Ромео и Джульетта. На пятом курсе он сделал Асе предложение, она согласилась, но не согласилась его мама, Софья Семёновна, решив, что такая яркая блондинка не впишется в их еврейскую семью. Отец Бориса, Илья Иосифович, в это время осваивал необъятные просторы Гулага. Но молодость берёт своё. Молодых врачей командировали в далёкий Узбекистан, где свирепствовала холера. Там они и поженились, а когда вернулись в Москву, арестовали и маму Бориса за то, что была когда-то соратницей Каменева. Вернись молодые днём-двумя позже и в трёхкомнатную квартиру родителей на Неглинной вселилась бы сослуживица и подруга мамы Зинаида Макаровна, та самая, что поспособствовала переселению Софьи Семёновны в апартаменты Лубянки. Борис недели три походил по кабинетам, стараясь найти справедливость, пока сослуживец его отца вполголоса не посоветовал ему «сидеть тихо и ровно», чтобы не отправиться следом за родителями. Если Борис внял этому совету, то «тихо и ровно» никак не вписывалось в характер Аси, и она при встрече с Зинаидой Макаровной спросила в присутствии двух соседок, как ей спится и не снится ли ей подруга Софья Семёновна. Ответ последовал только через неделю. Вечером у подъезда Асю встретил шестнадцатилетний сынок Зинаиды Макаровны Ванька и пырнул её ножом в живот, да так пырнул, что не оставил никаких надежд в будущем иметь детей.
Так Боря и Ася жили в этой квартире, работали в одной больнице, она – акушер-гинеколог, он – хирург, да не просто хирург, а хирург, как говорят, от бога. Быть бы ему зав хирургическим отделением, но сын врага народа по определению не может им стать. С началом войны они оба в числе первых уже работали в прифронтовых госпиталях, стараясь держаться поближе друг к другу. Поскольку пациентов у прифронтового акушера-гинеколога было немного, Ася быстро освоила искусство хирургии. Командование скоро разглядело в Борисе уникального хирурга и командировало его в тыловой госпиталь, в Куйбышев. Там он показал всё, на что способен. Вытаскивал с того света всех, от простых солдат до генералов, оперировал сутками напролёт. Только вот сердце его не выдержало, и в октябре 43-го он умер прямо во время операции. Ася тяжело перенесла смерть мужа, измордовала себя бесконечными дежурствами, пока начальник госпиталя не приказал ей строго придерживаться графика дежурств.
— Захотелось отправиться вслед за мужем — получи автомат и в окопы, чтобы «смертью храбрых», а самоубийцы мне тут не нужны!
***
Олег долго тосковал по Оле, искал её по разным инстанциям, пока кто-то не шепнул ему, у кого спросить. Он сразу пришёл к бабе Нюре.
— Здравствуйте, баба Нюра! Мне сказали, что вы последняя, кто видел Олю. Скажите, пожалуйста, где она? Она хоть жива? Я ночами спать не могу! Я люблю её, очень!
Она выслушала его и сунула ему под нос выразительный кукиш.
— Просрал ты своё счастье, растяпа, маяться тебе теперь с бабами, не видать ни одной достойной. А теперь пошёл вон отсюда!
С исчезновением Оли и смертью Захарихи дом как будто опустел. Егор Семёнович тихо спивался, Олег выходил только на работу, всё остальное время сидел в комнате, гладил вещи Оли и тихо плакал. Потом как-то незаметно появилась Зинаида. Стала приходить, прибираться в доме, потом готовить, попутно утешая то Егора Семёновича, то Олега. Никто не заметил, как стала она женой Олега и прибрала к своим цепким рукам весь дом. Кое-кто из соседей уже стал называть её Захарихой.
***
После войны увешанная орденами и медалями, Васса Сергеевна, вернулась в пустую квартиру мужа и стала работать в госпитале Министерства обороны уже хирургом. В ту же квартиру привезла она и полуживую Олю, лечила её, откармливала через силу. А Оля не хотела жить, как будто её душа вылетела из-под того паровоза, да так и не вернулась в тело. Не было никакого смысла жить дальше. Васса Сергеевна кормила её буквально с ложки, говорила с ней, включала музыку, даже кричала, но никакого прогресса не наблюдалось. Психиатр, осмотрев Олю, развёл руками:
— Остаётся только ждать, когда организм окрепнет, и надеяться, что психика справится с перенесённым стрессом.
Васса Сергеевна, тем временем, оформила на Олю документы, как на контуженную племянницу, записала на свою девичью фамилию, Синцову. И вот через три месяца Васса Сергеевна проснулась и увидела Олю, которая сидела рядом и смотрела на неё.
— Я приготовила вам на завтрак омлет с булочкой и сварила кофе.
— Господи! Девочка моя, ты вернулась! Наконец, я услышала твой голос.
Они обнялись и заплакали, только Оля плакала не от радости, она прощалась со своей любовью, с прошлой жизнью.
Прошло пять лет. Оля родила мальчика. Она назвала его Никитой в честь своего младшего братика. Однажды в яркий воскресный день Оля с Вассой Сергеевной пообедали и с интересом наблюдали, как четырёхлетний Никита играет с кубиками на ковре и что-то бормочет про себя. Вдруг он одним движением своей ручонки разрушает фигуру из кубиков и довольно разборчиво говорит:
— Пятого марта в девять часов, пятьдесят минут вечера после тяжёлой болезни скончался… Иосиф Виссарионович Сталин.
Васса Сергеевна побледнела и посмотрела на Олю.
— Ты тоже это слышала? Я не ослышалась?
— Я слышала то же самое. Никитушка, сыночек, что ты сказал? Повтори.
Но Никита уже увлечённо разбирает деревянную машинку и комментирует этот процесс по-своему. Оля посмотрела на календарь.
— Первое марта. Дай бог, чтобы это не случилось.
— Дай бог, чтобы… Давай не будем об этом. – ответила Васса Сергеевна и включила радио.
Передавали классическую музыку.
Но настоящий шок они испытали пятого числа, когда по радио Левитан слово в слово повторил то, что сказал малыш. Оля заплакала, а Васса Сергеевна закурила и сказала:
— Сдох, наконец-то.
— Как вы можете?! — с удивлением и испугом спросила Оля.
— Могу. — последовал ответ.
Потом они долго обсуждали пророчество маленького Никиты.
— Вы знаете, а мне почему-то страшно. — сказала Оля. — А вдруг это будет повторяться. Ведь это может ему повредить? Как вы думаете?
— Будем следить. Если это единичный случай — хорошо, а если нет, тогда будем его готовить, как правильно этим пользоваться. Главное, чтобы об этом никто не узнал. — ответила Васса Сергеевна и, подумав, добавила, — Похоже, это дело рук бабы Нюры.

Олю Васса Сергеевна устроила лаборанткой в тот же госпиталь, а маленького Никиту в детсад от Министерства обороны, который выгодно отличался от прочих прекрасным обслуживанием, завидной кухней и летними выездами в подмосковный санаторий, откуда дети возвращались загорелые и окрепшие. Всё это шло на пользу здоровью Никиты, своим развитием он опережал своих сверстников, но держался обособленно, ему не нравились коллективные игры и хоровое пение. Оля быстро освоила новую профессию, благодаря своему трудолюбию, и руководство было ей довольно без всякого покровительства заслуженной Вассы Сергеевны.
В то время после неудачного испытания истребителя лечился в госпитале лётчик подполковник Артюхов Виктор Андреевич. Пока он лежал в гипсе, Оля раза три приходила в его палату брать кровь на анализ, и каждый раз он пытался разговорить её.
— Оленька, ну хоть улыбнитесь чуть-чуть! Нельзя же всю жизнь ходить с таким суровым выражением лица. Можно подумать, что вокруг вас одни враги.
— Вы мне не враг.
— Боже мой! Какое счастье! А я уже ночами не спал, всё думал, чем я вас обидел?
— Я попрошу врача прописать вам успокоительное на ночь.
— Не надо, ради бога! Теперь я ночи напролёт буду лежать и мечтать, как мы с вами будем гулять по парку или я возьму вас в свой самолёт, и мы с вами поднимемся высоко-высоко!
— Чтобы потом мы с вами лежали так же в гипсе в соседних палатах? — чуть улыбнулась Оля.
— Зачем же в соседних? Мы попросимся в одну палату и будем говорить и говорить…
— Спасибо, но в мои планы не входит гипс и палата. Я нужна здоровой моему сыночку.
— У вас есть сынок? Как его зовут? Сколько ему лет.
— Извините, мне пора идти. До свидания.
— Я буду вас ждать и плакать по ночам в подушку.
Так раз за разом, понемногу они знакомились, и подполковник вдруг понял, что Оля для него стала чем-то больше, чем приятной собеседницей. «Эх, если бы не жена и дочь…» — мечтал он.
Но пришло время выписываться и возвращаться на службу.
— Оленька, пожалейте вояку-неудачника, дайте хоть ваш адресочек!
— Ни к чему это. Возвращайтесь домой, к семье и забудьте меня. Так будет лучше для всех.
— Неужели и для вас тоже?
— А это совершенно не важно.
Только вот для Оли это уже имело значение. Понравился ей этот крепкий голубоглазый блондин, как ни старалась она не думать о нём. А через несколько дней после его выписки она действительно почти не вспоминала его.
Подполковник вернулся домой, в свою часть под Мурманском, только вот вернулся неудачно. Открыл дверь ключом и увидел чужую шинель на вешалке в прихожей. Он сразу прошёл в спальню и увидел, что его место на кровати занято лейтенантом из последнего пополнения. Скрипнув зубами, он чуть не пинками вытолкал голого, перепуганного лейтенанта на лестничную площадку, следом выкинул его одежду.
— Даю тебе пятнадцать минут на сбор твоих шмоток. Не уложишься — вылетишь, как он. Время пошло. — сказал он жене.
— Витя, давай спокойно всё обсудим…
— Сокращаю время до десяти минут! – прозвучал жёсткий ответ.
— Куда я пойду на ночь глядя?!
– Это меня не е… Ещё сократить время?!
Жена всё поняла и стала лихорадочно собираться. Через пятнадцать минут она с двумя большими чемоданами была уже на улице и ловила такси в аэропорт. Кроме мамы под Котласом, где гостила их шестилетняя дочка, ей некуда было идти. А Виктор зашёл на кухню, увидел недопитую бутылку водки, остатки закуски и две рюмки на столе.
— …Твою ж мать! — выругался он и одну за одной изо всех сил хрястнул рюмки о пол.
Потом вылил остатки водки в стакан, почти наполнив его и залпом выпил. Тепло от выпитого пошло от головы вниз, но никакого опьянения он не почувствовал. Он сел и очень долго сидел, собирая свои мысли в кучку. Никакой ревности он не почувствовал, только оскорбление, похожее на публичную пощёчину. Когда они познакомились, ему, коренному ленинградцу, казалось, что простая сельская девушка без каких-либо тараканов в голове то, что ему нужно, не то что городские, эмансипированные, озабоченные своим имиджем, модой. «А может они все такие, практичные, приземлённые? Это я весь такой витаю в облаках, воспитанный в романтическом духе, и меряю всех на свой аршин». Но тут вспомнилась Оля. «Нет, не может этого быть! А если такое возможно, тогда и вся жизнь не имеет никакого смысла».
— Сочувствую! — наутро пожал ему руку сосед, капитан из технарей. – Ты уж извини, Виктор, что раньше тебе не сказал, думал всё перемелется, успокоится. Весь городок знал. Кроме тебя, как водится.
— Да ладно, лучше поздно, чем никогда. — ответил подполковник.
***
Виктор шёл к командиру с ощущением, что сейчас его спишут в интенданты. Не зря Мария, его лечащий врач и вдова его друга Кости, читала результаты его обследования и мрачнела от страницы к странице.
— Вызывали? — спросил Виктор чересчур бодро, входя в кабинет полковника Абросимова.
— Присаживайся, Виктор Андреевич, — ответил полковник, откидываясь на спинку кресла. — Как дела? Как настроение? Как там Москва?
— Ну, если всё обсуждать, понадобится бутылка коньяка и минимум три часа времени. А если коротко, то всё штатно, как обычно. Я так понимаю, эскулапы вам на стол положили что-то вроде доноса на меня.
— Ты прав. Изучил я сей документ. Долго я думал, глядя на него, и решил выложить тебе всё как есть, по-мужски, без реверансов. На твою беду это «бревно с дыркой»* вышло совсем сырым, и хотя ты чудом его спас, оно тебя довольно крепко поломало. Это факт, от него никуда не денешься и вернуть тебя обратно в испытатели я, при всём к тебе уважении не могу. Не дай бог, что-то случится, чёрт с ним, с этой железякой, чёрт с ним, с моим понижением в должности, я сам себя не смогу простить твою гибель. Ты же летал всю войну, ни одна немецкая сволочь не смогла с тобой ничего сделать, а тут, на родной земле из-за какого-то МИГа потерять тебя — это предел несправедливости. Так что этот вариант отпадает без обсуждения. Перед тобой три дороги: садиться на транспортный; идти ко мне заместителем или подавать рапорт в Академию, рекомендацию я тебе дам такую, что всё руководство Академии выйдет тебя встречать с цветами. Выбирай.
Виктор надолго задумался.
— Нечего сказать, «роскошный» выбор. Только вот беда — лётчик я и до сих пор так и не излечился от этого. Так что остаётся мне один вариант — на транспортник.
— Ну что ж, твой выбор. Уважаю. Сегодня подпишу приказ. — и командир крепко пожал руку Виктору.
*«бревно с дыркой» — на сленге лётчиков — первые реактивные самолёты, в данном случае истребитель МИГ-19.

Через месяц Олю окликнула Мария Фёдоровна, старшая медсестра.
— Синцова, тут на твоё имя какое-то письмо лежит, забери его.
— Мне? Письмо? — удивилась Оля.
— Тебе, тебе!
Оля пошла, взяла письмо с мурманским штемпелем, распечатала его.
Здравствуйте, Оля! Не знаю, помните ли Вы летуна-неудачника, донимавшего Вас своими разговорами. Вы велели мне возвращаться домой, к семье и забыть вас, но от семьи остались лишь воспоминания, да я ещё от рождения был непослушным и теперь вот ослушался, и не забыл Вас. Не смог забыть. Засыпаю – думаю о Вас, просыпаюсь – опять Вы перед глазами. И ничего не могу с собой поделать. Лежу и мечтаю, как приеду, сгребу Вас с сыночком в охапку и увезу с собой на Север. Верите мне или нет, но полюбил я вас и ничего не могу с собой поделать. Вы можете подумать, мол, седина в голову – бес в ребро, но факт остаётся фактом. Я Вас люблю. Сжальтесь надо мной, черкните хоть пару строчек!
Ваш безнадёжный пациент Виктор.
Оля забыла обо всём, всё стояла и перечитывала это короткое письмо. «Ну зачем же?! Ведь уже почти забыла, так нет же, опять! Опять ночи не спать, думать, ответить или нет, серьёзно у него или нет, окончательно семья распалась или нет? Может просто поссорились, жена вернётся, и они помирятся? Вот не было печали!.. А ты-то сама готова сорваться ему навстречу?». На такие думы ушла у Оли неделя. Она решила поговорить об этом с Вассой Сергеевной.
— Оленька, тут единственный советчик и это не я, а твоё сердце. Отметай всё второстепенное — его службу, Север, осуждение людей, и слушай только своё сердце. Я желаю тебе только счастья.
Наконец, Оля решилась на ответ:
Здравствуйте, Виктор Андреевич! Не знаю зачем, но решила, всё-таки, ответить вам. Не буду скрывать, вы мне тоже нравитесь, но достаточно ли этого для того, чтобы связать свою судьбу с вашей? Этот вопрос пока остаётся без ответа. Задайте его и вы себе. А если кто-то из нас ошибётся? Это будет не только очередной шрам на сердце, но и на детях это отразится. Поэтому я предлагаю не торопиться и всё спокойно продумать. А потом сверим наши чувства и придём к правильному решению. Отправляю вам свой домашний адрес, чтобы не плодить сплетни в госпитале. Всего вам доброго!
Оля.
После этого началась переписка. Виктор писал сразу после письма Оли, писал длинно, с чувствами, с юмором, с мечтами об общем с ней будущем. Оля же отвечала не сразу, как будто старалась слегка охладить его пыл, писала спокойно, о себе, о Никите, о его успехах. Прошло три месяца, и Оля видела, что чувства Виктора не угасают, а только приобретают характер какой-то горечи, как будто он переписывается не с любимой женщиной, а просто какой-то заочницей, которая переписывается не только с ним, а ещё с тремя-четырьмя заочниками, для упражнения в эпистолярном жанре.
***
Не смотря на воскресенье, в пивной было немноголюдно. Олег стоял у своего столика один и смотрел куда-то вдаль. Перед ним стояла наполовину полная кружка пива, рядом две уже пустые.
— Свободно? — спросил его какой-то мужчина с двумя полными кружками.
Олег рассеянно кивнул.
— А ты, случаем, не Егора Захарова сын? — спросил мужчина. — И на заводе тебя видел.
Не смотря на его старания, разговор явно не клеился.
— Ты чё такой смурной? Отец-то, как выпьет, его не остановишь — шутки-прибаутки, анекдоты да куплеты. Поговори, глядишь , полегчает.
— Жену я потерял. — выдавил, наконец, Олег.
— Померла что ль?
— Хуже, ушла.
— Когда?
— Давно.
— Другого нашла, небось? Красивая?
Олег достал из кармана фотографию и положил на стол.
— Красивая. Такой товар не залежится. Постой-ка, дай ещё посмотрю… Она-не-она?.. Вроде похожа.
— Ты о чём?
— Да, когда я ещё сына на учёбу в Москву провожал, какая-то девчонка под поезд кинулась, но её успела вытащить какая-то военная баба. Вот шуму-то было!
— И что?!
— Ну вроде как похожа на твою.
— Точно похожа?! Ты не ошибаешься?! — лихорадочно теребил мужика Олег.
— Ну что ты взъерепенился? Я её не фотографировал. Кажется, похожа.
— И что? Что было дальше?! — с Олега весь хмель как рукой смахнуло.
— Потом её эта баба откачивала, а когда поезд уже начинал двигаться, она её в охапку и с собой в вагон.
— И всё?.. Уехали?
— Уехали. Я потом к своей тётке Нюре, подошёл, она там грушами торговала, спросил, кто такие. Она говорит, что эта военная — дочь Синцовых, что накрыло бомбой в доме в 42-м. Приехала, говорит, документы на родителей оформлять. А живёт в Москве.
— А про девушку? Про девушку не спросил?
— Спросил. Говорит, не знаю.
Олег помолчал, а потом вдруг сорвался с места, будто что-то важное вспомнил.
— Эй, ты куда? Пиво-то хоть допей! А, ладно, себе перелью. Не пропадать же добру.
А Олег действительно кое-что вспомнил. Отец по пьяной лавочке говорил ему, как он в своё время крутил любовь с Дарьей Чураковой, но пришла Алевтина и отодвинула Дарью, не оставив ей ни малейшего шанса. Дарья эта работала в ЗАГСЕ и пришлось ей со слезами на глазах регистрировать брак молодых Алевтины и Егора. А сама так и осталась старой девой. И все годы, пока рос Олег, она при встрече всякий раз угощала его всякими сладостями, расспрашивала, как дома…
Вот и подумал Олег, что вместе с браками тётка Дарья регистрировала и смерти…
***
Прозвенел дверной звонок, ещё один. Оля в ванной купала Никиту и не слышала его. Пришлось Вассе Сергеевне самой открыть дверь. Там стоял Виктор с большим букетом роз и с каким-то пакетом. Он был слегка в замешательстве, увидев не Олю.
— Здравствуйте!..
– Здравствуйте, молодой человек! Думаю, вы ожидали увидеть более молодую и более привлекательную женщину. И букет, похоже, предназначается не мне.
– А вы догадливая. Как я понимаю, Васса Сергеевна? Тогда это вам. — и он протянул ей пакет. — А я Виктор, Артюхов Виктор Андреевич.
— Очень приятно. Ну, раз с таким букетом!.. Тогда проходите. Оля сейчас в ванной купает сыночка. Да тут ещё и шампанское, и конфеты! Ой, а что это за рыба такая большая?
— Это сёмга, самая ценная северная рыба.
— Тогда будем считать, что взятка принята. Раздевайтесь, проходите на кухню. Я как раз занимаюсь ужином.
Они прошли на кухню, Виктор сел на табуретку у стола, а Васса Сергеевна занялась рыбой, успевая разглядеть гостя.
— Кажется, я догадываюсь о цели вашего визита. Могу только сказать, что Оленька для меня как родная дочь. Она слишком много пережила за свою короткую жизнь. И если вы обидите её, я вас просто со свету сживу. — Васса Сергеевна, при этом, посмотрела на Виктора с улыбкой прищуренными глазами, — О, кажется они вышли. Оленька, иди-ка посмотри, какие у нас гости!
На пороге появилась Оля с Никитой на руках, завёрнутым в большое полотенце. Она смотрела на гостя округлившимися газами, не зная, что сказать.
— Виноват, незваный гость, говорят, хуже татарина. Здравствуйте, Ольга Ивановна! А что это за богатырь устроился на ваших руках? Неужели это Никита? Ну, здравствуй, Никита!
— Оленька, дай-ка его мне. — сказала Васса Сергеевна, забирая мальчонку. — Я его уложу спать, а ты сядь, отдохни, поговори с Виктором Андреевичем.
Оля просто не знала куда деваться, то ли сесть, то ли стоять. И решила, наконец, встать вполоборота к окну, чтобы можно было смотреть и на Виктора, и в окно.
— Оля, простите, наконец, меня, что так ворвался в вашу жизнь! Если вам это неприятно, скажите и я уйду, не обижусь.
— Вам всё-таки нужно было написать, что приедете, а то ваш приезд, как снег на голову.
— Ещё раз простите, учту ваше пожелание. У нас на службе сейчас затишье, и я подал рапорт на отпуск. Решил рискнуть и попросить вашей руки. А что мне было делать, если закрою глаза, а вы передо мной. Я вас не тороплю, отпуск у меня длинный, подумайте, взвесьте все за и против, а потом и решите мою судьбу. Давайте, я просто буду к вам приходить, будем разговаривать или пойдём куда-нибудь в кино или в театр, а когда вы придёте к решению, тогда и скажете мне его. Хорошо? А сейчас я уйду, приду завтра, если не возражаете.
— Хорошо.
— Ну что, тогда я пойду, приду завтра. До свидания.
— До свидания.
Оля проводила Виктора, закрыла за ним дверь и минуты две ещё стояла, прислонившись к косяку, унимая в себе бурю эмоций. Тут опять зазвенел дверной звонок. «Господи, если он сейчас обнимет меня, я не смогу этому сопротивляться!» — подумала она и распахнула дверь… Но там стоял не Виктор. Это был Олег… Оля даже отшатнулась от такой неожиданности.
— Здравствуй, Оля! Наконец, я нашёл тебя!
— Зачем?! Зачем ты искал меня?! Всё давно в прошлом. Ты предал меня! Как ты сам ещё этого не понял?
— Прости меня Оля! Я бесконечно перед тобой виноват! Это был самый чёрный день в моей жизни! В тот день я потерял и тебя, и маму! Удивляюсь, как я не покончил с собой. Это было бы справедливо. А сейчас я стою перед тобой, как олицетворение покаяния. Можешь делать со мной всё, что захочешь — можешь простить, можешь избить, можешь даже убить! От тебя я всё приму! -— и Олег встал перед ней на колени и склонил голову, как перед топором палача.
— Уходи! Забудь про меня! Я тебя уже забыла. — тон, с каким Оля это сказала, был твёрже топора палача.
Дверь перед Олегом закрылась. Навсегда.
Васса Сергеевна обняла за плечи плачущую Олю, повела её в зал и усадила на диван.
— Девочка моя! Сколько на тебя сегодня свалилось! Поплачь, это хорошо после стресса. — говорила она, поглаживая Олю по спине. — А я пойду посмотрю, большая ли очередь сегодня за тобой.
Этой шуткой она чуть-чуть успокоила Олю. Выйдя на площадку, Васса Сергеевна увидела Олега, который сидел на ступеньках и плакал. Она вздохнула и села рядом.
— Если бы ты знал, через что эта бедная девочка прошла после твоего предательства, ты бы не посмел приблизиться к ней. Если любишь её, конечно. А сейчас прими это как заслуженное и переверни эту страницу своей жизни. Перестань себя жалеть и живи дальше. Надеюсь, этот урок пойдёт тебе на пользу.
— Но ведь тут больно! — он стукнул себя кулаком в грудь.
— Излечение без боли не бывает, поверь мне, как хирургу. Всё проходит.
— Не вернусь я домой! — вдруг решительно сказал Олег. — Там только тоска, всё говорит о ней, это невыносимо.
–—Как знаешь. Может оно и к лучшему. — ответила Васса Сергеевна, встала и вернулась домой.

На следующий день Виктор пришёл с гостинцами для Никиты.
— Никита, выбирай, кем хочешь стать — шофёром или машинистом. Вот тебе машинка и паровозик, можешь их покатать! Оля, а вас я приглашаю тебя в Большой театр, на «Лебединое озеро»! С трудом, но достал билеты.
— Ой, а мне и одеть нечего!
— Ничего страшного, я тоже без смокинга. «Искусство принадлежит народу», как сказал классик. И не торопитесь, у нас ещё целый час.
И всё равно началась женская суматоха в спальне, из которой доносились возгласы разной тональности. Наконец, Оля вышла и было понятно, что произошла комбинация из двух гардеробов — Оли и Вассы Сергеевны, но итог получился вполне достойный.
— Оля, вы превосходно выглядите! Я опасаюсь серьёзной конкуренции!
— А я опасаюсь косых взглядов и насмешек.
— Кто себе позволит что-то подобное, будет иметь дело со мной!
— Не будьте так кровожадны. Мы успеваем?
— Вполне. Ну что, даёшь высокое искусство!

Большой театр буквально ошеломил Олю. Она никогда не была в театрах, а тут сразу Большой! Эти колонны, этот паркет, эти дорогие наряды модниц…
— Я чувствую себя здесь Золушкой-замарашкой. — прошептала Оля на ухо Виктору.
— Во-первых, это не правда, вы прекрасно выглядите. А во-вторых, всё это мишура, не обращайте на неё внимания. Главное начнётся сейчас — великая музыка, искусство.
И действительно, с первых аккордов оркестра всё исчезло, осталась только музыка. Оля любила музыку, часто слушала её по радио, но вот так, вживую… Виктор наблюдал за ней весь спектакль и поражался, как музыка преображает его любимую женщину. Вот затихли последние аккорды, грянул шквал аплодисментов, а она вся ещё там, в волшебном мире.
— Ну как вам спектакль? — спросил Олю Виктор, когда они вышли из театра.
Она остановилась, посмотрела на него, как будто вышла из какого-то сна, оцепенения.
— А разве есть хоть какие-то слова, чтобы описать это волшебство?!
— Вы совершенно правы. Да здравствует тишина, которая сохранит эту музыку в нас!

Пошли чудные вечера, заполненные спектаклями в разных театрах, выставками, всё это чередовалось разговорами за чаем на кухне, спорами, смехом. Васса Сергеевна укладывала Никиту спать, а сама слушала их голоса.
— Бабуля, а этот дядя кто?
— Это твой папа.
— Да? А где он был раньше?
— Он воевал, потом везде летал, потом нашёл нас.
 Её терзали противоречивые чувства — радость за любимую Олечку и горечь, потому что понимала, что скоро ей предстоит остаться одной, без Оли, без Никиты.
— А вот ещё. — продолжал рассказывать Виктор, – В Большом идёт «Евгений Онегин», подходит сцена, где Онегин спрашивает князя: «Скажи мне князь, не знаешь ты, кто там в малиновом берете с послом испанским говорит?». Но в суматохе костюмер не нашёл малиновый берет и надел на Татьяну зелёный. Актёр её увидел, опешил и пропел: «Кто там в зелёновом берете?». Публика просто ахнула! Представляете?
Виктор смотрел на Олю, ждал, что она рассмеётся своим серебряным смехом, но она только сказала:
— Я согласна!
Он на несколько секунд онемел, потом встал перед ней на колено и молча поцеловал её руку. Этот его жест соединил их судьбы навсегда. «А разве есть хоть какие-то слова, чтобы описать это волшебство?!».
***
Заполярный военный городок не шёл ни в какое сравнение со столицей ни по климату, ни по комфорту, ни по населению. Однако, Оле почему-то здесь было более уютно, чем в огромной, суетливой Москве, и народ в городке был какой-то дружелюбный, все здоровались друг с другом при встрече на улице.
— Виктор Андреевич! А что это за красавица с вами пришла? — спросил какой-то майор, когда они пришли в кино в доме офицеров.
— А это я её из Москвы выписал! — с шутливой гордостью отвечал Виктор.
— Да ты что?! А там много таких?
— Нет, она одна. Единственная!
Здесь, в отличие от Москвы, не было такого разнообразия, кино и танцы по воскресеньям, да ещё кружки художественной самодеятельности – танцевальный и театральный. Но их это вполне устраивало, они были поглощены друг другом, отвлекались только на Никиту и Виктор на работу.
— Ты знаешь, мне очень грустно от того, что Васса Сергеевна осталась совсем одна. Мне её жалко, она для меня вторая мать, она спасла меня, столько сделала для меня!
— Я её уговаривал поехать с нами. В нашем госпитале её на руках бы носили! Жаль, что она не согласилась.
— Я перед отъездом поговорила с Жанной Иосифовной, нашей зав отделением, попросила не оставлять Вассу Сергеевну одну. Они обе фронтовички, им есть о чём поговорить, что вспомнить. Надеюсь, ей не будет очень одиноко. И ещё… Я не хочу сидеть дома без пользы. Ты здесь всё знаешь, куда мне можно устроиться на работу?
— Ты не сидишь без пользы, ты привела квартиру в такой порядок, какого никогда не было. Потом на тебе Никита, не забывай.
— Не забываю. Никиту можно отдать в садик, соседка его очень нахваливала. А работа мне нужна для того, чтобы чувствовать себя полноценным человеком, а не вещью.
— Зря ты так. Ты главный человек в нашей семье, на тебе всё держится. Хорошо, поговорю я с начальником госпиталя, может есть у него единица лаборанта.
И со следующей недели Оля вышла на новое место работы.

Через два месяца она обнаружила, что забеременела. Это вызвало в ней такой вихрь чувств, из рук всё валилось. Наконец, она решила поделиться новостью с мужем, узнать его мнение.
— Да ты что?! Это же так здорово! – он схватил её и стал кружить по комнате. — Я давно хотел нашего ребёнка, только не решался заговорить с тобой об этом.
— Эй, вы что, дерётесь? – вышел из своей комнаты Никита.
— Никита, у тебя скоро будет братик!!! Понимаешь?! – сказал Виктор.
— И не братик, а сестрёнка.
— Почему ты так решил? — удивлённо спросила Оля.
— Потому что знаю. А вы не перестанете меня любить?
— Нет, конечно! — в голос ответили родители.
— Тогда я согласен. Я даже рад. А то вы всё время целуетесь, а мне не с кем.
— По русской традиции такое событие полагается отметить. Вы не успеете и моргнуть, как я сбегаю в магазин. Накрывайте стол, я мигом!
Традиционный ужин превратился в семейное торжество с шампанским и сладостями.
— Ну что, Никита, как назовём твою будущую сестрёнку?
— Олесей, конечно.
— Почему именно Олесей?
— Да во дворе есть такая Олеся, так она всё время пристаёт ко мне поиграть. А я не хочу с ней играть. Сестрёнка родится, я скажу той Олесе: «У меня уже есть моя Олеся, я с ней играю».
— А так не слишком жестоко с ней. — спросил Виктор.
— Нет. Она быстро найдёт себе другого.
— Давайте не будем торопиться с выбором имени. Говорят, это плохая примета.
— Как хочешь, — сказал Никита, — только я всё равно буду её так называть.
— Вот что значит твёрдое мужское слово! — поддержал его Виктор.
***
Однажды ночью раздался телефонный звонок.
— Слушаю… А что случилось?.. Хорошо, я быстро. — Виктор положил трубку и стал быстро одеваться.
— Что случилось? — встревожилась Оля.
— Ничего страшного. Просто срочная работа. У нас такое часто бывает. Спи. — он поцеловал жену.
Одеваясь в прихожей, он оглянулся. В дверном проёме стоял Никита. По его лицу текли слёзы.

— Папа, не надо, не уходи! Пожалуйста!
–—Ну что ты, что ты, мой маленький! Это просто срочная работа. Как закончу её, мигом вернусь и мы с тобой сядем играть в шахматы. — обнимал и целовал ребёнка Виктор.
— Нет, не надо, не уходи! Это плохо!
Никогда с Никитой такого не случалось. Он всегда провожал папу с улыбкой. Тут к слезам сына присоединилась Оля, её тоже напугали его слёзы.
— Я боюсь за тебя! Он просто так не будет плакать! Может кто-то подменит тебя? Скажи, что плохо себя чувствуешь!
— Ну что вы, ребята! Не пугайте себя и меня тоже. Я буду очень-очень осторожен. Не беспокойтесь за меня. Всё будет хорошо, обещаю! Мне пора, машина уже у подъезда. Я побежал. — он поцеловал жену с сыном и вышел.

Это был приказ из Москвы – срочно доставить «изделие №3» на Новую землю для испытаний. Перелёт поручили Виктору, как самому опытному пилоту в полку. Когда он приехал, погрузка «изделия» уже заканчивалась.
— Кто готовил борт? – спросил он у дежурного.
— Смена капитана Свиридова.
— Быстро его ко мне!
— Зачем?
— Выполняй!
— Слушаюсь. — обиженно ответил дежурный и побежал исполнять приказ.
Через пять минут прибежал Свиридов.
— Здравия желаю! Вызывали?
— Вызывал. Давай полный отчёт о подготовке борта.
— Обижаете, товарищ подполковник, работа проделана на сто процентов. Да и время вылета назначено на 4.30, а сейчас…
— Тебе повторить приказ? — оборвал его Виктор.
— Не нужно. — и отбарабанил полный отчёт.
— Пошли, проверим ещё раз балансировку и крепление груза.
Капитан шёл за Виктором и недоумевал, что с ним. Никогда подполковник не был таким строгим. «С женой что ли поругался? Чёрт его знает!».
— Добавить ещё две растяжки сзади изделия!
Приказ исполняли бегом, под присмотром Виктора.
— Порядок! Занять места! Вы, двое, пересядьте на левый борт. – приказал он двум солдатам сопровождения
Солдаты подчинились. Экипаж ждал командира в кабине. Всё было в полном порядке. Погоду метеорологи дали благоприятную, минус 12 градусов, ясно, ветер северный слабый. Единственное, что беспокоило Виктора – это почти максимальная загрузка его Ту-2. Он прошёл в кабину, сел в кресло и запросил у диспетчера взлёт.

Здравствуй, Оленька! Здравствуй, моя доченька! Здравствуй, мой умненький, мой ласковый внучок Никита! Как вы там поживаете, на новом месте? Не замёрзли там, в краю вечнозелёных помидоров? У меня всё хорошо, работаю без перегрузок, по вечерам читаю книги или с Жанной Иосифовной идём в театр или в филармонию на концерт. В последний раз слушали «Реквием» Моцарта. Было полное ощущение, что душа отделилась от тела и воспарила над залом, над оркестром и очень не хотела возвращаться обратно, в действительность. Ах, как я жалела, что не было рядом тебя, моя девочка! Я бы, наверное, обняла тебя и рыдала то ли от горя, то ли от счастья. По-моему, музыка – это самое важное, самое великое, что создало человечество! Жанна Иосифовна, смеётся надо мной, говорит, что похожа на восторженную гимназистку. А я считаю, что это хорошо, особенно после всех жестокостей, что выпало на наше поколение. Я, наверное, глупости пишу, но ведь мы уже не можем, как прежде, по вечерам, говорить и говорить обо всём, что нас волнует, что нам интересно. Нужно же хоть как-то компенсировать этот дефицит общения. Я скучаю по вас, мои дорогие! Пиши и ты мне, как тебе там, по-прежнему ли горит огонь Любви? Как ведёт себя мой самый сладкий внучок? Как Виктор Андреевич, не слишком ли много уделяет внимания своей работе? Пиши обо всём, чем подробнее, тем лучше. Жду с нетерпением.
Крепко обнимаю и целую вас всех.
Ваша мама, тёща и баба Ася.

Это письмо на несколько минут отвлекло Олю от поглотившей её тревоги и даже заставило местами улыбнуться. Она прочитала его Никите, но он по-прежнему оставался серьёзным и каким-то сосредоточенным. Глядя на него, она была почти уверена, что случится что-то плохое, и, как она ни старалась, не могла прогнать эти мысли. Весь день прошёл в тревоге и ожидании, вот уже наступил вечер, но ни Виктора, ни звонков, которых она боялась, не было. Бывали у него полёты, которые длились по два, а то и три дня, но они не были чем-то чрезвычайным. Конечно, и тогда Оля тревожилась просто от неизвестности, но не в этот раз. Большим усилием она заставила себя полностью переключиться на сына, кормить его, разговаривать с ним. Укладывая Никиту спать, она читала ему сказку «Снежная королева». Обычно, по ходу сказки он что-то переспрашивал, комментировал, но теперь он слушал молча и смотрел в потолок. Наконец, он повернулся набок и начал засыпать. Оля тихонько встала и пошла к двери, как вдруг он отчётливо произнёс:
— Папе очень холодно. Там только море, снег и большой крест на горе.
Олю как ледяной водой окатило.
— Сыночек, а может там какой-то домик есть? — осторожно спросила она.
— Нет, только бугорок у креста и всё.
— Ничего, мой маленький, папа не замёрзнет. Знаешь какие тёплые у него куртка и унты!.. Спи, мой хороший. Сейчас бабушка Василиса придёт, а мне нужно сходить по делам. Хорошо?
Она лихорадочно оделась, зашла к соседке Василисе Фадеевне попросить посидеть с Никитой и бегом побежала на аэродром. Перебегая дорогу, она поскользнулась и упала как-то неудачно, болезненно, но поднялась и побежала дальше, уже не так быстро.

Там уже несколько часов стоял режим тревоги. С бортом оборвалась связь, он пропал с радаров. Поисковая команда прошла весь маршрут до Новой земли и никаких следов Ту-2 не нашли. В Москве царил переполох – пропало «Изделие №3»! Вот-вот прилетит правительственная комиссия во главе с заместителем министра обороны… Оля буквально ворвалась к руководителю полётами подполковнику Глущенко.
— Товарищ подполковник, я жена Артюхова. У меня есть сведения о приблизительном месте нахождения самолёта, только не спрашивайте откуда.
— Какие ещё сведения? Откуда? Вам что-то приснилось? Мне не до ваших фантазий! Кто её сюда пустил?!
Оля взорвалась. Она изо всех сил хлопнула ладонью по его столу и, не чувствуя боли в руке, скомандовала:
— Молчать!!! И слушай меня! Они находятся на берегу моря, там на горе чья-то могила и над ней стоит большой крест. И никаких строений. Всё! Теперь включайте мозги и думайте. И только попробуйте проигнорировать эту информацию! У меня всё. – и она вышла из кабинета в полной тишине.
Только теперь она почувствовала растущую боль внизу живота и головокружение.
— Что с вами? Вам плохо? — спросил какой-то лейтенант.
Оля скорчилась на краю стула и кивнула головой.
— Давайте я отвезу вас в больницу! — сказал он и, аккуратно подхватив её, пошёл к машине.

— Что это было? — хмыкнул старший диспетчер.
— Похоже, бабе дурной сон приснился. — пришёл в себя Глущенко. Ему было неприятно, что женщина рявкнула на него при подчинённых. — Похоже, она и Артюхова построила.
— Может позвонить Михайловскому, тестю полковника, — вклинился капитан Свиридов, — Он сейчас на пенсии, но ещё до войны он облазил весь этот регион. Может эту картинку он где-то видел. Чем чёрт не шутит!
— Ну давайте позвоним, а то скоро чёртова комиссия приземлится, а у нас полная неизвестность. Будут крики, приказы, угрозы… Кто знает телефон Михайловского?
— Я знаю. Рыбачим вместе. — Свиридов набирает номер на телефоне. — Привет, Захарыч! Не разбудил?.. Ладно тебе зубоскалить, тут дело серьёзное, большим скандалом пахнет. Слушай, тебе, случаем, не знакома такая картинка? Над морем гора, на ней чья-то могила, стоит большой крест и больше ничего… Да? Ты уверен? Ты сам там был? Ну спасибо! Если всё сойдётся, с меня причитается… Потом, потом расскажу, сейчас нет времени. Пока! — он положил трубку и с торжеством объявил — Остров Колгуев, господа! Он сам там был и видел своими глазами.
— Колгуев? — переспросил Глущенко, — Это же совсем в стороне от маршрута!
— Ну значит их туда занесло по какой-то причине. Давайте отправим туда поисковиков. Всё равно других вариантов у нас нет. И от комиссии отмазка.
Глущенко включил тумблер связи:
— Новая, Новая, как меня слышите? Приём.
— Земля, вас слышим. Приём.
— Дайте мне майора Никитского. Приём.
— Никитский на связи. Приём.
— Слушай мою команду: грузи на борт спальные мешки, продукты, немного дров, фонари, рацию на парашюте и прочее, чтобы в аварийной ситуации продержаться десятку человек, понял?  Есть непроверенные сведения, что наш борт пошёл на вынужденную на Колгуев. Начинай облёт с северного побережья, при обнаружении сразу сообщи, сделай сброс и возвращайся на базу. Как понял? Приём.
— Вас понял. Дай бог, чтобы подтвердились сведения. Отбой.
***
Полёт проходил вполне нормально. Прошли половину пути с опережением графика, но попали в зону турбулентности.
— Борис, иди проверь крепления груза. — сказал Виктор бортмеханику Волкову.
— Всё в норме, только двух солдатиков полощет. — доложил Волков, вернувшись в рубку.
— Долетим, заставлю убрать за собой. — проворчал Виктор, и тут тряхнуло основательно, — Всем пристегнуться!
Тряхнуло ещё раз и сразу погасли все приборы. Штурвал одеревенел. Это означало, отключение всей бортовой сети.
— Боря, разберись! Сергей, рассчитай альтернативную посадку. — скомандовал Виктор бортмеханику и штурману, а сам занялся оценкой управления самолётом.
Штурвал с огромным усилием мог повернуться, но только не влево.
— Связи нет! — доложил радист.
— Командир, единственный вариант — остров Колгуев, сто десять километров на юго-восток. — доложил штурман.
— Левые рули не работают. Посадка на Колгуев. Всем приготовиться.
Теперь главная задача — вырулить на нужный курс по дуге так, чтобы не понадобились левые рули. Виктор изо всех сил давил на штурвал. И вот через двадцать минут справа по курсу показалась земля, осталось совсем немного.
— Всем приготовиться! Садимся без шасси! — крикнул он.
— Командир, угробим борт! — сказал бортмеханик.
— А если перевернёмся, угробим и борт, и груз. Тогда нас живьём сожрут. Так, собрались, до касания четыре минуты!
Касание получилось на удивление мягким. Самолёт проехал по равнине, вздымая снежные вихри, и остановился.
— Ювелирная посадка, командир! — проговорил со смехом облегчения штурман.
— Пойду посмотрю, может после рыгания ещё кто-то обделался. — ответил Виктор.
Он вышел в салон, там сидели перепуганные солдаты, груз стоял совершенно невредимый. Открыв дверь, Виктор вышел на улицу. Самолёт стоял, точнее, лежал на брюхе метрах в четырёхстах от берега совершенно не повреждённый. Справа на небольшой пологой горе стоял большой деревянный крест и больше ничего, кроме заснеженной равнины. «Хреновая ситуэйшн, никаких признаков жилья, даже деревьев не видно. Прижмёт — придётся пустить крест на костёр». Он вернулся внутрь.
— Всем пока оставаться в самолёте. Борис, займись проводкой, ищи где замкнуло. Остальные ищут всё, что может гореть. Готовимся согреваться. Нас наверняка уже ищут.
Он проверил ракетницу — обойма полная.
***
Оля лежала на больничной койке и плакала. «За что мне это?! Сколько ещё испытаний свалится на мою голову? Неужели я уж такая грешница, чтобы так наказывать меня? А мы так ждали эту дочку, эту Олесю! Что я скажу Вите? Он где-то борется за свою жизнь, ему так тяжело, а я не сберегла дочку». В палату зашла зав. отделением Виолетта Марковна.
— Ольга Ивановна, мне очень жаль, что такое случилось! Не переживайте уж так, вы молодая, у вас ещё будут дети!
Оля покачала головой.
— Нет, хватит испытывать судьбу. Не пойму почему, но за мной тянется какой-то злой шлейф.
— Зря вы так! Нельзя ставить на себе крест!
— Смерть прибрала всю мою семью, а до меня не дотянулась. Отсюда, наверное, этот шлейф.
— А вот так думать и тем более говорить, я вам запрещаю! У вас есть сын, муж и на вас лежит ответственность за них! Ночь вы проведёте здесь, а утром пойдёте домой.
— Виолетта Марковна, сегодня борт с Виктором пропал. Если вам не трудно, звоните на аэродром время от времени. Если что-то прояснится, скажите мне, пожалуйста!
— Обязательно позвоню, не беспокойтесь. А пока отдыхайте, набирайтесь сил.
— Спасибо!
Московский борт совершил посадку на базе. Из него вышли шесть человек и направились в здание управления полётами. Когда первый генерал вошёл в кабинет, Глущенко вытянулся и громко скомандовал присутствующим:
— Смирно! — и уже генералу, — Товарищ генерал, весь необходимый состав занимается организацией поиска пропавшего самолёта. На данный момент поступила непроверенная информация, что по причине пока неустановленной неисправности связь с бортом потеряна и он совершил вынужденную посадку на острове Колгуев. Наша поисковая команда вылетела с базы на Новой земле на его поиски. Ждём от них информации. Докладывает руководитель полётов подполковник Глущенко!
— Информация непроверенная, неисправность неустановленная… А что ты можешь доложить конкретно? Что ситуация в жопе?! А, подполковник? А может уже майор?! А ты знаешь, что команда на операцию проступила из ЦК?! А что, если испытания не пройдут к празднику 7 ноября, то полетят не праздничные шарики, а погоны, и твои в первую очередь?!
— Виноват, товарищ генерал! Делаем всё, что в наших силах! — с лица Глущенко струями стекал пот.
— Отстраняю тебя от руководства поисками самолёта и беру командование на себя! Связь мне с поисковой группой! И передайте от меня приказ в военно-морскую базу готовить судно с грузоподъёмной техникой. Как установим местонахождение самолёта, отправить судно туда! Срочно!
Минут через сорок поисковики вышли на связь:
— База, это поиск. Слышите меня? Видим на острове костёр и рядом самолёт! Иду на второй заход для сброса груза! Приём.
Все облегчённо вздохнули, заулыбались, загалдели.

Встреча была горячая, со слезами радости. Никита прямо повис на шее отца. Оля рассказала, кто на самом деле первым нашёл самолёт.
— Никита, сынок, спаситель наш! Дай я тебя обниму! — Виктор обнял Никиту, — Я у тебя в долгу, проси всё, что хочешь!
— Обещай, что больше не потеряешься.
— Обещаю! Оленька, ну что ты опять плачешь? Всё уже позади.
Она всё рассказала ему. Они долго сидели, обнявшись. Она плакала, а он утешал её как мог. А в своей спальне тихонько плакал Никита.
***
Испытания «изделия», конечно, не успели к 7 ноября. Москва была в ярости. В этот день состоялся визит госсекретаря США, и они хотели испытаниями впечатлить его. Не удалось. Приказом командующего округом были понижены в звании и отстранены от должности командир авиабазы полковник Абросимов и руководитель полётов Глущенко. Виктора, учитывая его боевое прошлое, в звании не понизили, но отстранили от полётов.
— И это после того, как я спас им самолёт и груз?! Сволочи штабные! Идут они!.. Уйду на гражданку к такой-то матери! — он был зол, как чёрт, ходил по комнате из угла в угол.
— Витя, успокойся. Возьми неделю отпуска, отдохни. Придёт новый командир, поговоришь с ним, и он тебя по-тихому восстановит. Только не надо так нервничать.
— Эти крысы не знают, каково было сесть практически без управления, как мы там выживали на морозе! У нас хоть были тёплые куртки, унты, а бедные солдаты в своих шинельках и в сапогах… Трое из них сейчас лежат в госпитале с обморожением и воспалением лёгких! И всё это только для того, чтобы прихвастнуть перед американцем! Нет, если новый командир не отменит этот приказ, я здесь не останусь бумагами шуршать!
В дверь позвонили. Оля открыла, ей вручили телеграмму: «Васса плоха. Приезжайте. Жанна». Она прочитала и заметалась по комнате.
— Боже! Что там с ней?! Нужно срочно ехать!
— Конечно поезжай! — сказал Виктор, — и возьми Никиту, пусть повидается с ним. Вдруг это последний шанс.

– Ольга Ивановна! Здравствуйте! Как давно вы у нас не появлялись! – встречали Олю в госпитале давние сослуживцы. – Вы, наверное, к Вассе Сергеевне? А она в 317-й, у неё был инфаркт.
Оля с Никитой зашла в палату. Васса Сергеевна лежала в одиночной палате под капельницей, ужасно бледная, даже бледно-серая, и спала.
— Тише, — прошептала Оля сыну, — Бабушка спит!
— Бабушка уже не спит. — очнулась и слабо проговорила Васса Сергеевна. — Боже мой! Кого я вижу! Оленька, Никитушка! Какое счастье, наконец, увидеть вас! Только ради этого стоило заболеть. Здравствуйте, мои родные!
— Здравствуй, мама Ася! — Оля поцеловала её. — Как ты себя чувствуешь?
— Как старая кляча по дороге на бойню. Но ради вашего приезда стоит поправиться. А Виктор Андреевич не с вами?
— Нет, не смог приехать.
— Бабуля, ты скорей поправляйся! Я соскучился по твоим оладушкам.
— Конечно, радость моя! Как только поправлюсь, сразу напеку их тебе целую гору!
Они ещё немного поговорили, но Оля увидела, что Васса Сергеевна уже устала и стала прощаться.
— Ладно, мама Ася, тебе вредно переутомляться. Мы, пожалуй, пойдём, а завтра утром придём опять. Лечись, поправляйся!
Однако, ночью позвонили из госпиталя и сообщили, что Васса Сергеевна умерла. Оля проплакала до утра. Утром она позвонила Виктору и сообщила о трагедии.
— Оленька, я тебе очень-очень сочувствую! Держись, родная, я с тобой!
Организацию похорон целиком взял на себя госпиталь. В актовом зале был установлен гроб и большая фотография покойной. Там собрался практически весь персонал. На гражданской панихиде главврач сказал большую прочувственную речь о жизненном пути и о заслугах Вассы Сергеевны. Все подходили к Оле, выражали сочувствие. Подошла, конечно, и Жанна Иосифовна.
— Держись девочка! Я понимаю, как тебе тяжело её потерять! Извини, может я не к месту, но постарайся не потерять её квартиру. Она по закону твоя.

Оля со слезами ходила по квартире и не знала куда себя девать. Никита тихо сидел в своей комнате, перебирал игрушки, шмыгал носом и утирал слёзы. Ему так хотелось обнять бабулю, уткнуться носом в её колени, и чтобы её ласковая тёплая рука гладила его по голове.
— Сынуля, не плачь! — утешала Оля Никиту. — Хочешь, испеку тебе твоих любимых оладушек?
— Не хочу. Я хочу бабулиных оладушек.
— Ну что же нам делать? Нет больше бабули.
Поплакал ещё Никита, да так и уснул, свернувшись калачиком, на полу, пока мама не перенесла его бережно в кровать, не раздела и не укрыла одеялом.
Утром их разбудил дверной звонок. Оля открыла дверь и увидела перед собой пожилого, даже старого человека. Он был очень худой, седой, коротко стриженный, в каком-то древнем, явно с чужого плеча, пальто, в солдатских ботинках.
— Извините, а Софа, то есть Софья Семёновна дома?
— А вы, извиняюсь, кто будете?
— Я Илья Иосифович, её муж. А вы кто?
Оля даже растерялась. Она много слышала об отце Бориса, мужа Вассы Сергеевны, но считала, что его уже давно нет в живых.
— Проходите, пожалуйста, раздевайтесь и мы с вами обо всём поговорим.
Оля раздела его, провела на кухню, поставила на плиту чайник и начала рассказывать гостю обо всём. По мере рассказа плечи его опускались всё ниже. К чаю он и не притронулся.
— Бедная Софочка! Жива ли она сейчас, только Богу известно. Сейчас политических понемногу выпускают, надеюсь, и её отпустят. Но Боря… Как же так-то, боже мой?.. Впрочем, у него всегда было слишком отзывчивое сердце, я его предупреждал…
— Сейчас я вам приготовлю ванну, и вы искупаетесь. Я поищу вам что-то из одежды. Потом отдыхайте, вторая спальня свободна. А мы с сыном скоро уедем к мужу в Мурманск, так что вам мешать не будем.
— Очень жаль, что вы уезжаете! Я вижу, вы хорошая женщина. Поговорите с мужем, может будет лучше, если и он сюда переедет. Места всем хватает. А я вас не стесню, да и сколько мне осталось…
— Он военный лётчик, у него там служба.
***
Василий Устюгов профессию не выбирал, он родился в семье майора авиации. В детстве он не бредил самолётами, ему больше нравилось рисовать. И учитель рисования в школе настойчиво советовал ему идти по этой стезе, но отец был человеком суровым и на корню задушил мечту сына.
— Это что ещё за хрень?! Ещё художеств в нашей семье не хватало. Художник – от слова худо. Пусть бабы этим занимаются, а для мужика настоящее дело — Родину защищать! Пойдёшь в лётное училище, семейную традицию продолжать!
— А может в духовную семинарию, как дед? — мрачно сыронизировал Вася и поплатился за это увесистой затрещиной.
— Пока я жив, будет по-моему! Понял? Я спрашиваю понял?!
— Понял. — покорно ответил сын, почёсывая ушибленную голову.
И пошло, поехало. Лётное училище, служба на Дальнем востоке, затем отец, ставший к тому времени генералом, перевёл его к себе, в Москву, и жизнь Василия наладилась. Москва — это не дальневосточный военный городок. Жениться он не спешил. А зачем, когда столько завистливых и оценивающих взглядов провожали его на улицах Москвы? Военная форма, а тем более лётная, были тогда в большом почёте. Всё реже он ночевал дома. Он уже путал женские имена в разговорах по телефону. Отец сквозь пальцы смотрел на новоявленного Дон Жуана: «Ничего, в подоле не принесёт».
— У нашей армии после защиты Родины есть вторая, не менее важная, роль — решение проблемы демографии в стране после войны. — полушутя говорил он.
Однако, вскоре в семье появилась проблема. Одна из многочисленных девушек Василия, как оказалось, дочь ответственного партработника, забеременела. Её папаша нагрянул с визитом. Он прямо заявил, что, если Василий не женится на его дочери, у них будут «больши-и-и-и-е проблемы». На что отец Василия, не моргнув глазом, объявил:
— Не беспокойтесь, мы не против. Только вот одно маленькое затруднение — сына переводят по службе в Заполярье и свадьбу придётся играть уже там, по месту службы.
Василий после этих слов отца чуть не взвыл. Отец девушки что-то долго прокашливался.
— Хорошо, я поговорю с дочерью и вам позвоню. — и ушёл, озадаченный.
— Папа! Надеюсь, это была шутка? ¬— чуть не закричал Василий, только закрылась дверь за гостем.
— Нет, сын, это серьёзно. Очень серьёзно! Не хватает мне ещё проблем по партийной линии! Собирайся, на следующей неделе отбываешь на новое место службы. Кстати, там гораздо легче продвигаться по службе.
— Никуда я не поеду, и всё!
— Ещё как поедешь! Или я тебя упеку в такой вонючий гарнизон, где ты останешься сопливым капитаном до самого конца своей службы! И чтобы ни слова больше! Понял?!

На новое место службы Василий прибыл злой, как чёрт. После удалой московской жизни, после поездок на подмосковный аэродром на папиной «Победе» он попал в эту заполярную дыру. Отец слегка подсластил горькую пилюлю и устроил ему майорскую звёздочку, благодаря чему, ему досталась должность руководителя полётами вместо проштрафившегося какого-то подполковника. В округе ему рассказали о сорванной операции и предупредили, что все приказы должны исполняться точно и в срок. В полку его приняли настороженно — «варяг столичный!». В городке никаких развлечений, кроме кино и танцев. «Год такой жизни и я сопьюсь, — подумал Василий, тоскливо глядя в окно на поле аэродрома. В дверь постучали.
— Войдите.
Виктор вошёл, козырнул.
— Разрешите обратиться!
— Разрешаю.
— Товарищ майор, прошу рассмотреть мой рапорт! — и положил бумагу на стол.
Василий взял листок, прочитал.
— А, это ты… Тот, кто сорвал операцию международного значения?
— Простите, не понял.
— И чего ты не понял?
— Я не понял, товарищ майор, когда мы с вами пили на брудершафт.
— Так с тобой ещё нужно говорить на вы?!
— Так точно, как прописано в уставе.
— А в уставе прописано, что можно поощрять штрафников?
— Я так понимаю, что к полётам вы меня не допускаете? — клокоча внутри выговорил Виктор.
— Я рад, что ты хоть что-то понял.
— Тогда прошу аннулировать мой первый рапорт и рассмотреть второй. — процедил сквозь зубы Виктор и положил на стол второй листок, развернулся и пошёл к двери.
— Я тебя ещё не отпустил. Вернись! — громко скомандовал Василий.
Виктор поглядел на майора через плечо, окинул взглядом с головы до ног и презрительно сказал:
— Если надеть на щенка хоть генеральские погоны, он всё равно остаётся щенком. — и вышел.
— Что-о-о-о?! Вернись! Погоны на стол!!! — заорал Василий.
— А пошёл бы ты на … — бросил через плечо Виктор.
На этом закончилась его воинская служба.
Долго ещё эта стычка обсуждалась в городке и по взглядам встречных майор видел, что здесь он чужой и никогда не станет своим.

Вечером, уже почти успокоившись, Виктор позвонил Оле и рассказал о конце своей лётной карьеры. А она рассказала о возвращении Ильи Иосифовича и о его предложении жить вместе.
— С одной стороны, это его квартира и мы должны её ему освободить, но видел бы ты его! После этих лагерей в чём только душа держится, он весь больной! За ним нужен хороший уход. Может стоит принять его предложение, как ты думаешь?
— Папа, приезжай скорее, мы тебя ждём! — вклинился в разговор Никита.
— Конечно, сынок! Я скоро, очень скоро приеду и обниму вас с мамой! Оля, давай так — я приеду, мы всё спокойно обсудим и решим на месте. Если что, я в министерстве постараюсь выбить для нас квартиру. Идёт?
— Конечно! Ждём. Целуем!
— И я вас целую! Выезжаю.
***
Эпилог
Прошло сорок лет
Илья Иосифович прожил с Олей, Виктором и Никитой меньше года. Туберкулёз в открытой форме вылечить было невозможно. Софья Семёновна сгинула в подвалах Лубянки, Никита нашёл подтверждение этому в архивах КГБ. Ольга с Виктором, как настоящие пенсионеры, проводят каждое лето на подмосковной даче. Никита окончил Плехановский институт, работал в НИИ экономики, защитил кандидатскую, потом докторскую диссертации, но ушёл из НИИ, теперь очень успешно играет на бирже и жениться, не смотря на уговоры мамы, не хочет.
— Мама, сейчас открылись такие перспективы, у меня такие планы, столько дел! Какая ещё женитьба? Как говорил князь Болконский у Толстого, жениться нужно тогда, когда ни на что большее ты уже не способен.
В один субботний вечер он вернулся раньше обычного, как раз к ужину и объявил:
— Господа! Готовьтесь, мы едем в Париж!
— Что, Париж? Какой ещё Париж? О чём ты говоришь? — перебивая друг друга, заговорили родители.
— Обыкновенный Париж. Мама, ты же всегда мечтала там побывать, помнишь? А ты, папа, что ей говорил, не помнишь? «Эх, мне бы штурвал в руки, я бы тебя мигом туда домчал!». А мечты должны исполняться, хоть и за штурвалом будет другой пилот.
— Сынок, это ж я по молодости мечтала, мало ли кто о чём мечтает, пока молодой!
— Нет, мама, во-первых, ты не старая, а во-вторых, к мечте нужно относиться серьёзно. Так что собирайтесь, я закажу вам загранпаспорта и вперёд!
В считанные дни Никита всё организовал и…
Здравствуй Париж!
Поселились они в небольшом уютном отеле с видом на Эйфелеву башню. Никита арендовал машину и за неделю показал родителям практически весь Париж от Монмартра до Лувра и от Мулен Руж до Версаля. Неделя пролетела, как молния.
— Боже мой, эти французы даже не подозревают, какие они счастливые, что живут здесь! Сынок, ты нас просто осчастливил! — сказала Ольга сыну. — Теперь можно и умереть.
— Не надо, мама! — дрогнувшим голосом ответил Никита.

Через два дня после возвращения Ольга умерла. У неё оторвался тромб. Никита у могилы мамы обнял отца и сказал:
— Я видел во сне её смерть во всех подробностях. И решил подарить ей перед смертью Париж.
Через год Никита исполнил ещё одно желание мамы — женился. Дочку он назвал Олей на радость отцу. На могиле мамы они установили белую гранитную плиту с надписью:
«В этот день в сонме ангелов прибыло»