Клеймо Тонета. Глава 4. Подозрения. Часть 5

5

    Толик подключил звонок играючи. Агата опробовала звук. По дому разлилось приятное «дон-дон», отправляя в прошлое барабанную дробь в подоконник. За одно, Толик управился с карнизами, и Агата убрала, наконец, свои окна в чудесную молочную вуаль. Она отлично гармонировала с полотняными жалюзи Георгия. Дом явно похорошел.
    Полюбовавшись результатом, взглянув на часы, Агата поспешила на телеграф: до закрытия оставалось полчаса.
    Лариса, завидев Агату, испытала смятение, даже попунцовела, но взяла себя в руки и решительно подала бланк.

    «Карнизы в деле. Рында звучит бесподобно. Отдаю швартовы»

    Лариса приняла бланк, поджав губы, быстро пробежала глазами.
    – Точки ставим? Рискуете разориться, – уколола, словно рапирой,  с едкой улыбкой.
   – Точки ставим. Поддерживаем рублём отечественный телеграф, – скоро парировала Агата. Она не сомневалась, что Лёня Липочкин прибыл к ней со своими вопросами прямиком от Ларисы Николаевны.
 
    «Маски сброшены. Театр без пауз».

    Едва Агата покинула её вотчину, Лариса ринулась в интернет за смыслами непонятных слов. Получив толкование, зашла в совершенный тупик. При чём тут море? Не контрабанда ли? Пожалуй, теперь это просто её гражданский  долг – просигналить участковому.
    Ларисина некомпетентность в вопросах рынды не осталась не замеченной.  Агата, удовлетворённая эффектом своего туше*, неторопливо направилась домой, предавшись размышлениям. Давно ли Георгий так основательно занимает её? Как долго продлится эта игра? «И вообще, Боже мой, что я делаю тут? Ведь ничего не идёт!»  Фактически, новый роман, на который она так рассчитывала, меняя привычный городской уклад на эту деревню с её странными обитателями, не продвинулся ни на страницу.
 
    «Если бы не его телеграммы, я бы здесь умерла».

    Вернувшись домой, распахнула южные окна. Солнце ушло за дом, и можно было впустить свежий воздух. Шторы радостно вспорхнули. В последние дни заметно потеплело, камин по вечерам больше не разжигался. Агата сварила кофе, включила  «Oblivion» и замерла: сквозь филигранные пассажи бандонеона прорезался другой звук, резкий и пронзительный. Выглянув в окно, убедилась, что не ошиблась.
    – Кыс-кыс-кыс!
    Котёнок поднял мордочку и вскричал ещё пронзительнее.
    – Не станешь брать – не привечай, – проскрипело от соседнего дома. Бабуля Дуня сидела на своей  скамейке в какой-то древней душегрее, в бурках, в клетчатом  платке, выписанном, кажется, ещё в 1820-м году  художником Васнецовым (не с Дуни ли, молодой и красивой, писал он свой знаменитый портрет крестьянской девушки?),  и всё это – на самом жарком послеобеденном солнце. Агате показалось совсем не фантастическим, что Дуня могла бы жить ещё  в начале девятнадцатого века. Казалось, она так долго задержалась на этом свете, что не ощущает ни жары, ни холода.
    – Так просит же! – воскликнула Агата, вспомнив про котенка.
    – Дальше пойде. Вон, у Галки и коза, и молоко. Не прападзе.
    Агата решила всё-таки выйти. Но котёнок на самом деле уже нырнул под калитку Галы. Простота решения проблемы бабой Дуней подсказала Агате, что древняя старуха может помочь найти выход и из других тупиков.
    – Можно, я посижу с вами?
    – Садись, месца хапае*.
    Помолчали.
    – А правда, что вам сто шесть лет?
    – Дзяцей похоронила. Живу з внукам, – последовал ответ.
    – А бабу Сашу, хозяйку этого дома, вы знали?
    – И мать яе, Хвеадору, и даже бабку Ганну помню. Ды та уж совсем старая была, а я яще за мамкину юбку держалась.
    Баба Дуня надолго замолчала, должно быть, припоминая детство и  материнскую юбку. Солнце невыносимо припекало, но Агата терпела и молчала, боясь спугнуть воспоминания долгожительницы. Наконец, решилась подтолкнуть:
    – А дом этот?
    – А дом, – заскрипела вновь Дуня, шамкая беззубым ртом, – дом  этот всегда тут стоял, сколь себя помню. Строили яще Ганна з мужем, дедом Игнатом. Хвеадора рано овдовела. А Сашка – одна её дочка из семярых детей выжила.  Так-то. Дом был большой, крепкий, в два раза больш этого. Потым яго половину  разобрали. 
   – Зажиточные, значит,  были?
   – Не бедные. Земли у их ой, як шмат* было.
   – А откуда?
   – Кто ж ведае*? Сашка, кали  ужо старая была, да одна осталась, дети поразъехались, казала, будто к прапрабабке яе, Ульяне,  попик з храма хаживал, из монастыря. Грех, конечно, – вздохнула Дуня, –  но яны ж «клёндзы-езуиты», не православныя.
    – И что? – наострила уши Агата.
    – Казала, як адезжали езуиты, як храм их тут закрыли, дык пра нейки клад ёй паведав*. И дзе захаваны*.
    Тепло! Тепло, Агата!
    – А как звали того ксёндза – не говорила баба Саша?
    – Не. Можа  и сама не ведала.
    – А  шкаф? Интересный такой шкаф в доме стоит, от прежних хозяев. Не знаете, откуда он?
    – Ад бабки Ганны яще. Не ведаю.
    – А вы всегда тут жили?
    – Заужды*. Тольки новый дом Эдик паставив. А Сашкин так и жыве.
    Солнце ушло за дом. Баба Дуня пошевелилась.
    – Пора мне ужо прылегчы,  – Агата помогла встать музейному экспонату, бережно проводила до калитки.
    – Сама, сама дакавыляю. А ты музыку-то свою включай, – проговорила неожиданно Дуня. –  Хорошо грае твой аккордэон.
    «Надо же!»  Агата не стала объяснять долгожительнице, что  это – бандонеон. К чему ей знания, которых уже не применить. Но решила, что мемуары её, так внезапно излившиеся из тайников памяти, надо срочно донести до Витольда Павловича.

_______
*Туше – метафора из фехтования (укол засчитан)
*Хапае (белорус.) – хватает.
*Шмат (белорус.) – много.
*«клёндзы-езуиты»  – ксёндз-иезуит –  католический священнослужитель, чаще всего польского, белорусского или украинского происхождения.
*Паведаміць (белорус.) – рассказать.
*Ведае (белорус.) – знает.
*Захавана (белорус.) – сохранено.
*Заўжды (белорус.) – всегда, постоянно.

продолжение http://proza.ru/2026/04/18/738